Мистер Харрис и сейчас отчетливо помнил запахи, витавшие в огромных комнатах его большого особняка в Шарлоттенбурге. В доме все сияло чистотой, а Сара, порозовевшая от долгого пребывания у горячей плиты, встречала его на пороге. На столе по случаю праздника уже стояли серебряные подсвечники, чашки с настоящим киддушем и блюдо с двумя свежеиспеченными халами.

"Шалом, папочка! Счастливого Саббата!” — дружно приветствовали его Аарон и Дэвид. После этого Сара зажигала свечи и обращалась к Богу: “Благослови нас, Всевышний, наш Творец и Спаситель, подаривший нам Саббат. Пусть наш дом будет освящен Твоим огнем”. Затем все мыли руки, окружали стол и хором пели: "Придите к нам, ангелы Саббата, ангелы мира и добра”.

С поблескивающей в пламени свечи чашкой киддуша мистер Харрис просил Божьего благословения, после чего все отпивали из бокалов вина и заедали его хлебом-солью. Жена и дети получали от него благословение, и все принимались за вкусные кушанья, приготовленные Сарой.

Иногда во время трапезы они пели песни. Часто мистер Харрис рассказывал детям библейские истории о прославленных еврейских героях Давиде и Сауле, о Соломоне и Юдифи. Причем в каждой из них фигурировали небесные ангелы. И всегда Сара слушала его рассказы так же внимательно, как и дети. В эти счастливые минуты он забывал даже о своей работе.

Харрис вытер тыльной стороной ладони выступившую на глазах слезу умиления и неожиданно ощутил острую тоску по дому. Он еще никогда так надолго не уезжал из Германии. “Сегодня утром надо обязательно послать жене еще одно письмо, — подумал примерный семьянин. — До прогулки на пляж надо заглянуть к мистеру Флетчеру и узнать у него, нет ли, случайно, в гостинице секретаря-машинистки, которая под диктовку смогла бы напечатать письмо на немецком языке, А заодно и уточнить, не принимает ли “Отель Интернэшнл” в качестве гостей детей постояльцев. Хотя, скорее всего, принимает, поскольку помимо спортивного бассейна тут имеется еще и “лягушатник”. Наши старшие дети могли бы играть на берегу океана, а маленькая Руфь с удовольствием бы плескалась с такими же четырехлетками в этом “лягушатнике”.

Мистер Харрис снял шляпу и молитвенный платок. Что ни говори, а мир все же меняется, и, надо сказать, в лучшую сторону. А ведь было время, когда он раздумывал бы, звать с собой жену или детей в Майами-Бич или нет. Лет пять назад, если ему не изменяла память, здесь повсюду висели таблички: “Вход с домашними животными запрещен”, “Вход с детьми запрещен” и “Вход для евреев запрещен”.

— Да? — сказал мистер Харрис, услышав стук в дверь.

— Обслуживание в номерах, мистер Харрис! — отозвался из коридора Салли.

Харрис открыл официанту дверь. Тот взял с тележки поднос с едой, пронес его на балкон и поставил на стеклянный столик с витыми чугунными ножками. Теперь постоялец 421-го номера мог завтракать и одновременно любоваться океаном.

— Надеюсь, этот лосось кошерный? — спросил мистер Харрис официанта. — Понимаете, другую пищу принимать я не могу и поэтому хочу знать наверняка.

Салли уже собрался было пересказать ему все, что просил передать Луи Сицилиано, но что-то в выражении лица еврея удержало его.

— Даю свою голову на отсечение, что лосось кошерный! — поклялся официант.

В надежде на хорошие чаевые, которые он ожидал получить от клиента, Салли, рассыпавшись в благодарностях, несколько раз поклонился, затем, сунув счет и деньги, полученные от мистера Харриса, в карман, толкнул тележку с подносами и покатил ее по коридору к номеру, который принадлежал миссис Филлипс. Что мог Салли сказать о своих клиентах? Если они богатые, то, приехав в Майами-Бич, нисколько не стеснялись швырять деньгами. И особенно в разгар курортного сезона, когда открывались все казино “Си энд Джи”, а букмекеры, предлагавшие делать ставки на скачках, были на каждом шагу. Тогда у обслуги чаевые менее двадцати долларов считались чуть ли не оскорблением.

Перед тем как постучать в 409-й номер, Салли достал счет и деньги, которые мистер Харрис заплатил за завтрак. Пересчитав их, официант недовольно поморщился — чаевые, полученные от еврея, составили всего пять долларов. “С паршивой овцы хоть шерсти клок”, — подумал Салли и, сунув счет и деньги в нагрудный кармашек, еще раз посмотрел на дверь, возле которой остановил свою тележку с подносами.

Миссис Филлипс, следующая клиентка, которую ему предстояло обслужить, проживала в номере одна и тратила деньги своего мужа. Она всегда была любезна с Салли и давала ему хорошие чаевые. Седеющий официант мысленно представил, что и сейчас, войдя к соломенной вдове в номер, увидит следы бурно проведенной ею ночи. Каждый раз Салли замечал, что постель миссис Филлипс сильно помята, а в ванной комнате прячется какой-нибудь молокосос из обслуги отеля.

"Наивная миссис Филлипс! Зачем ей прятать любовников в ванной, если я и так знаю, что она не одна, а с одним из моих коллег? Вот уже на протяжении почти недели мне приходится доставлять ей в номер завтрак, явно рассчитанный на двоих”, — мелькнуло в голове Салли.

Некоторое время после пробуждения Каре казалось, что она опять на борту самолета, и, только открыв глаза, девушка поняла, где находится и что с ней произошло накануне. Кара вспомнила, что перед тем, как выйти с Мэллоу из ванны, она накинула на себя пеньюар, который теперь сдавил ей шею.