— Вы полагаете, мальчишки сделали с ней что-нибудь?

— Клянутся, что нет. И их словам можно верить. Ведь если бы они не ждали, что она появится, тогда зачем им приходить к ней в квартиру?

— Да, в этом есть смысл.

Хэнсон затушил сигарету в пепельнице на ночном столике.

— Ну, я побегу. Вам нужно поспать. Но перед уходом я хочу вас кое о чем спросить.

— И о чем же? — устало спросила Мери.

— Вы помните, как Фрэнчи познакомил нас на лестнице?

— Очень хорошо помню.

— И какое я на вас произвел впечатление?

— Ну и странные же вопросы вы задаете. Особенно сейчас.

— Я понимаю. Но мне нужно знать.

— Я сочла вас приятным. Если честно, то я даже несколько вечеров просидела дома в надежде, что вы позвоните и назначите мне свидание.

Хэнсон кивнул.

— Хорошо. Это соответствует тому, что вы сказали вчера.

— Похоже, я вам наговорила массу глупостей.

Хэнсон повторил фразу, которую сказал несколько минут тому назад:

— Вы были здорово обижены. В обществе, в котором мы живем, в обществе, которое делает фетиш из людской гордости, женщины и мужчины обычно не очень-то искренни друг с другом. Но вчера ночью вы были под сильным воздействием успокаивающих и высказали то, что у вас было на уме.

— К чему вы клоните?

— Сначала скажите мне, вы помните, что сказали о причине, по которой не хотите давать показания в суде?

— Смутно.

— Вы сказали, что не хотите потерять работу вместе с потерей невинности. И даже если вы и не потеряете свою работу, одна мысль о том, что каждая девчонка будет знать о том, что с вами произошло, вам просто невыносима. К тому же каждый мальчишка, — Хэнсон выразился со всей деликатностью, на какую только был способен, — скажем, будет думать, насколько вы эффектно смотритесь в постели с мужчиной. Потом вы посмотрели на меня и сказали: «А все можно было так просто разрешить. И я скажу, как один работник социальной сферы другому, вам бы следовало знать об этом, лейтенант Хэнсон. Как сказал бы мистер Ла Тур, дело не стоит и выеденного яйца. Вам стоило лишь опустить один десятицентовик…, десятую часть доллара…, одну жалкую монетку в телефон-автомат…, да еще получить лицензию на брак. Я бы даже не стала настаивать на священнике».

— Неужели? — дерзко спросила Мери.

— Именно, — сказал Хэнсон. — Я, конечно, понимаю, что выбрал не самое подходящее время для этого вопроса, но, полагаю, вас, возможно, заинтересует мое мнение о вас и вы захотите узнать, что я сказал о вас Фрэнчи, после того, как он нас с вами познакомил. Вам интересно?

— Точнее, скажем, любопытно.

— Ну, он пригласил меня выпить и познакомиться с вдовой своего сына. Полагаю, он хотел нас свести. Но, несмотря на то что молодая миссис Ла Тур была очень вежлива, красива и умна, мы остались равнодушными друг к другу. Мы были просто женщиной и мужчиной, которые беседовали о пустяках, чтобы сделать Фрэнчи приятное. Ее мысли были за миллион миль от нас, а я все время поглядывал на часы и размышлял, как скоро можно будет сделать оттуда ноги, не показавшись невежливым. Потом, когда я в конце концов собрался уходить и Фрэнчи пошел меня проводить вниз по лестнице, мы встретили вас. И у меня возникла совершенно иная реакция. Мне понравилось, как вы выглядите, как говорите и какой от вас исходит запах. Мне захотелось обнять вас прямо на лестнице и не отпускать. А потом целовать и говорить о том, какая вы замечательная. Потом мне захотелось отнести вас в вашу квартиру или в мою, снять с вас всю одежду, скрывающую ваше прекрасное тело, и лечь с вами в постель и заняться тем, чем занимаются мужчина и женщина, которых влечет друг к другу.

Хэнсон помолчал, а потом продолжил:

— Но поскольку мы живем в этом сумасшедшем мире, в мире искусственных запретов, с незнакомыми дамами так не поступают. Попробуй только, и тебя отправят в психушку. Поэтому я ничего такого не сделал. Я только выдавил из себя вежливое: «Рад познакомиться с вами, мисс Дейли» или что-то в этом роде. Но потом, когда вы пошли вверх по лестнице, а я смотрел вам вслед и с каждым вашим шагом, удалявшим вас от меня, хотел вас все больше и больше, я сказал Фрэнчи: «Боже правый! Вот это мой тип девушек! Если только я когда-нибудь наложу на нее свою большую шведскую руку, то оставлю ее босоногой и беременной. И мне кажется, ей это понравится!»

Голос Мери был едва слышен, когда она спросила:

— Но если у вас возникли тогда такие чувства, почему вы не продолжили наше знакомство? Почему вы не потратили эту злосчастную монетку?

— Я хотел, — просто сказал Хэнсон. — Но всегда происходит что-то непредвиденное, и тогда нам приходится дежурить в две смены. А пять вечеров в неделю после дежурства мне приходится ходить в адвокатскую школу, и я так и не выбрал времени. Каждый вечер я говорил себе, что должен позвонить этой девушке. Но так и не позвонил.

— А теперь? — еле слышно спросила Мери.

— Ну, теперь, когда мы снова с вами встретились, я подумал, что, может быть, у нас что-нибудь получится.

Выбор слов был не самым удачным.

— Понятно, — холодно сказала Мери. — Теперь, когда я совсем сломлена и вы видели меня раздетой и знаете, что я могу вам предложить, и вам не нужно беспокоиться о правилах приличия, вы хотите наверстать упущенное и без предварительных ухаживаний взять быка за рога.

— Можете считать и так, — согласился Хэнсон.

Он сунул руку в карман брюк, вытащил мелочь и положил десятицентовик на ночной столик.

— Поэтому почему бы нам не поступить следующим образом? Я буду вынужден видеться и говорить с вами, вероятно, еще дюжину раз, пока мы не закроем это дело. Но поскольку я не сделал звонка, который должен был бы сделать, то когда вы захотите встретиться со мной в неофициальной обстановке, опустите эту монетку в автомат и позвоните мне.

Мери со злостью сбросила рукой монетку с ночного столика:

— Не дождетесь! А теперь уносите отсюда свое грязное мужское "я" и выметайтесь отсюда сами!