И я вышел из комнаты, оставив их переваривать такую внезапно свалившуюся на них радость.

— Я не хочу уезжать, слышишь, не хочу, — горячо шептала Мария, вцепившись в мою шубу.

— Маш, не устраивай сцен, люди смотрят, — ответил я очень тихо ей на ушко. — Ты же прекрасно всё понимаешь: в Ораниенбауме вы с детьми будете в безопасности. Драгунский корпус, который там расположен, уже поднят в ружье и охрана усилена просто до неприличия. Я не собираюсь рисковать ни тобой, ни детьми.

— Я всё это понимаю, Петенька, — продолжала шептать жена. — Я понимаю, и сейчас сяду в эти проклятые сани. Но я не хочу этого делать, и, Петя, понимать и хотеть — это совершенно разные вещи.

— Папа, зачем мы уезжаем? — из саней выбрался Пашка, которого туда уже усадили. — Я же не испугался, правда?

— Нет, ты был очень храбрым, как медведь — хозяин тайги, — я подхватил его на руки и чуть не упал. Благо рядом стояли наготове Федотов и Румянцев, которые поддержали своего императора с двух сторон.

Проклятая нога в лубках болела, но воспаления Кондоиди не отмечал. Но передвигался я все-ещё плохо, только с помощью костылей, которые мне сделали по собственноручно начертанному чертежу. Это было первым нововведением, в создание которого я влез самостоятельно, а не мелкими подсказками. Вот только деваться особо было некуда, не оставаться же недвижимым, в конце концов. Был, конечно, ещё один вариант — использовать живые костыли, и мои приближенные отнеслись бы к подобному с пониманием. Вот только мне самому этого не хотелось. А трость пока помогала мало. Нога, чтобы срасталась хорошо, должна была оставаться неподвижной, значит, надо было прыгать на одной. Проклятый Фредерик!

— Павел, ты был очень храбр. И кто, кроме тебя защитит Елизавету? — Мария со вздохом отошла от меня, а я передал Пашку Румянцеву. Петька подхватил его и снова усадил в сани. После чего подал руку Марии, которая на этот раз заняла свое место. Их тут же почти по брови завалили мехами, а на место кучера вскочил граф Румянцев, славящийся своими умениями править лошадьми.

Сани я выбрал из-за того, что они по зимней дороге понесутся намного быстрее кареты. Вокруг саней тут же заняли свои места драгуны сопровождения. Сзади должен был растянуться приличный поезд, почти весь двор перебирался пока в Ораниенбаум, тем более, что я собирался начать большой ремонт Зимнего. Точнее, дворец будут строить заново, с нуля. И я присоединюсь к семье, как только разберусь с гостями.

— А ну, пошли, родимые, — Петька свистнул и приподнялся на козлах. Лошади двинулись и полозьями заскользили по утоптанному снегу. Я постоял ещё немного, затем подал знак, и мне принесли мои костыли, на которых я поковырял во дворец.

— Её величество, королева Луиза Ульрика хочет поговорить с вашим величеством в выделенных ей апартаментах, — ко мне подошёл Бехтеев. — Сегодня вечером. Она сказала, что хочет обсудить ввод войск на территорию Дании.

— Что, прямо так и сказала? — я остановился, глядя на Бехтеева в упор. К счастью, он был не слишком высоким, и мне удалось это сделать, не задирая голову, как с тем же Федотовым, или с Чернышевым. Сам же секретарь поддержал меня за руку, и мы медленно двинулись по коридору в сторону кабинета, негромко переговариваясь на ходу.

— Да, слово в слово. И выглядела при этом очень решительно. Я даже грешным делом хотел от вашего имени приказать не пускать её в комнаты, выделенные королю Дании. Ходят слухи, что накануне отъезда, её величество хотели отравить, и после произошедшего, она, кажется, нашла для себя виновного.

— А её величество не объяснила, почему она хочет встретиться именно в своих покоях, а не, например, в моём кабинете? — спросил я, отводя взгляд от секретаря и разглядывая стену. Мало мне сплетен про наши возможные отношения, конечно же Луиза не придумала ничего лучшего, чем подлить масла в огонь.

— Объяснила. И сделал это весьма громко и эмоционально. — Бехтеев распахнул передо мной дверь. Я проковылял в кабинете к дивану и со стоном опустился на него. Мой помощник тут же притащил мягкий табурет и помог мне водрузить на него больную ногу.

— Так что же орала Луиза Ульрика, полагаю, на весь коридор? — поинтересовался я, растирая бедро, которое затекло и начало болеть, хотя, вроде бы и не было сломано.

— Она говорила, что ей страшно, и что только на условно своей территории может чувствовать себя в относительной безопасности, и что ваше величество прежде всего мужчина и обязан принимать страхи беззащитной женщины к сведению. В конце этой пламенной речи её свидетели уже смотрели на меня так, словно это я прилагаю все усилия к тому, чтобы отговорить ваше величество от встречи с её величеством так, где она не будет бояться и чувствовать себя наиболее защищенной. — Бехтеев закончил говорить и отошел от меня, убедившись, что я не собираюсь свалиться с дивана, сломав при этом вторую ногу.

— Это Луиза Ульрика-то беззащитная и запуганная женщина? — Я даже боль в ноге перестал ощущать. А ведь она была порой настолько сильной, что я еле сдерживался, чтобы не попросить того же Кондоиди дать мне немного опия. Но, нет, нельзя. Именно сейчас мой разум не должен быть затуманен.

— Она так говорит, и многие в это верят, — пожал плечами Бехтеев.

— Ломов прибыл? — прошло уже четыре дня после этого гнусного нападения на меня в моём же собственном доме. Изначально я хотел отправить Машку с детьми сразу же из дворца, но и она сама и окружающие убедили меня, чтобы я подождал хотя бы до похорон Ушакова и Юсупова. Им нужно было отдать дань уважения, и я быстро понял, что это важно даже не для них, а для меня.