Отсюда, с башни, албанский конец города был виден, как на ладони. И дом Бехара тоже был виден. Его сложно было перепутать с каким-либо другим, ведь это был и не дом вовсе, а огромное поместье за высоким забором. Странно, Мишка и не догадывался, что такая роскошь может быть в их городке. Наверное, потому, что в тот район нормальные люди никогда не ходили, делая вид, что его и нет вовсе. Так стыдливо они прятали свой страх от самих себя.

Последний разговор с ребятами закончился как-то скомкано. Они посидели на поваленном дереве еще с полчаса и разбрелись по домам, не найдя больше тем для разговора. Мишка подключился к компу и влез в какую-то игру. Он не стал звать ребят, а они не стали звать его. Новая правда придавила их до земли. То, что они скрывали сами от себя, теперь было вытащено на свет божий и предъявлено миру. Да, они бесполезные ничтожества, которые проведут свою жизнь так же, как их родители, считая годы до эвтаназии или же, строго наоборот, проводя время в молитвах тому, в кого в этих землях уже давно никто не верил. Хотя… верить начинали снова, и это отнюдь не было единичными случаями. Людям нужна была опора в этой жизни, хоть какая-нибудь. И тут албанцы, четырьмя поколениями живущие в одном доме и пять раз в день расстилающие молитвенный коврик, резко выделялись из безликой толпы местных. Они не заботились о Природе, которая устала от людей. Их не волновала хрупкая экология амазонской сельвы. И даже соблюдение прав человека в далеком Синьцзяне их не заботило совершенно. Они не смотрели местные новости. По слухам, родители в том районе даже не разрешали своим детям играть в компьютерные игры, не без основания считая их гнездом разврата. Может быть, поэтому в глазах этих людей не было той глухой тоски, что поселилась в душах настоящих хозяев этой земли?

Мишка и сам до конца не понимал, зачем он здесь. В его душе зрело какое-то новое чувство, которое придавало ему сил. Он почувствовал, что у него есть настоящая цель. Та самая, ради которой стоит жить, и ради которой не стыдно умереть. Он, как и свойственно всем юным, рассуждал просто и прямолинейно. Раз я не хочу через двадцать лет стать таким, как дядя Фриц, значит надо жить не так, как живет он. И поступать надо не так, а строго наоборот. А как? На этот вопрос у него пока не было ответа. И в поисках его он бессмысленно пялился в бинокль, надеясь увидеть ответ, бесцельно блуждая взглядом по албанскому району. Шальная мысль, что посетила его прошлым вечером, начинала нравиться ему все больше и больше. И вот почему.

***

За день до этого.

Марта не отвечала. Она не отвечала все утро, весь день и весь вечер. Она не заходила в игру, ее не было в соцсетях. Ее не было нигде, и это было очень и очень странно. Ведь если девушки не было в Инсте больше двух часов подряд, значит, она умерла. Это знает даже ребенок.

Мишка бездумно листал ее профиль. Вот Марта с сестрой, вот она с родителями, а вот они с ним стоят у ратуши. Такие счастливые! А вот скриншот из последней игры, где они вместе прошли первый уровень. Как ей идет камуфляж, с ума сойти!

Мишка решительно стал и вышел из дома. Он знал, где она живет. Он знал, что ее родители безработные, а значит, они, скорее всего, дома. Она жила в паре кварталов от его пятиэтажки, и вот уже минут через пятнадцать Мишка стоял у ее подъезда, собираясь с духом. Марта не знакомила его со своими родителями.

Он зашел в привычный, загаженный подъезд. Он ничем не отличался от его собственного, разве что не пришлось переступать через тело пьяного соседа, и входная дверь тут висела на одной петле. Он подошел к двери и решительно постучал.

Ему открыли сразу же, как будто сзади кто-то стоял. Заплаканная тетка, которая была похожа на Марту, разочарованно смотрела на него, словно не веря. Совершенно точно, она ждала не его.

— Ты, наверное, Михель, — глухо сказала она. — Марта рассказывала о тебе. Заходи.

— Где она? — спросил Мишка, оглядывая немудреную обстановку квартирки. Тут было тесно, теснее даже, чем у них. Ведь его мама получала какую-никакую, но зарплату. Допотопный телек на тумбе, игровое кресло и диван. Видно, тут Марта и жила, оставив родителям вторую комнату.

— Она пропала, — зарыдала мать. — В полиции сказали, что ее видели утром, она попала в камеры около магазина. А потом она исчезла! Ее чип не проходил нигде. Она не покупала билеты на автобус или поезд, она не платила за еду. Никто не знает, где она…

— Вы пробовали ее искать? — до боли сжал скулы Мишка. — Может, собрать всех соседей и опросить людей на улицах. Не может быть такого, чтобы никто ничего не видел.

— Но мы же обратились в полицию…, — слегка растерянно посмотрела на него мама Марты. — Это их дело.

— Ее украли, — мужчина лет пятидесяти вошел в квартиру и сел на диван, растерянно опустив плечи. — Ты, наверное, Михель. Наша девочка все уши прожужжала про тебя. И вот теперь ее нет.

— Кто украл? — резко спросил Мишка. — Где это случилось? Что сказали в полиции?

— Марта пошла в магазин, у нас закончились гранулы для синтезатора. Она шла по улице, а какие-то люди запихнули ее в микроавтобус, — устало сказал отец. — В полиции сказали, что будут искать ее, но надежды мало. Сказали, что сейчас часто крадут молодых девушек, а потом переправляют на запад. В Гамбург, в Штутгарт или в Халифат… Сказали, что оттуда очень редко удается вытащить кого-то. Только если выкупить… А на какие деньги мы ее выкупим?

Взрослые люди беспомощно сидели, опустив руки. Они ничего сделать не могли. Многие поколения немцев, приученных к порядку и законности, покорно вручали решение своих проблем государству. Только оно, государство, ничего не могло сделать с теми, кто не признавал его правил. С теми, кто жил на этой земле по своим законам. Государство давно уже не справлялось с этой бедой, но вот граждане, в которых правила были вбиты прочно, словно молотком, еще не осознавали этого. Они не умели решать свои проблемы сами, их отучили от этого столетиями жестокой муштры.