Потом пришел черед временного облегчения. После яркой вспышки боли, она как будто бы затаилась, спрятавшись под ковром, и выглядывала оттуда, напоминая о себе мучительными резями, но уже не такими сильными как в первый миг.

И это только начало…

Оценив результат своих действий, палач потянулся за следующей иглой.

— … а потом она сказала, что никуда не пойдет, потому что уже, видите ли, уже слишком поздно.

Не успел Поэт закончить с правой рукой Ника, как дверь в пыточную неожиданно распахнулась и внутрь зашли двое мужчин. Один — средних лет с черными вьющимися волосами — рассказывал забавную историю другому — почтенного возраста аристократу в судейской мантии и с лакированной тростью.

— Представляете, Ваше Сиятельство? И это при том, что я прождал ее целый вечер! Ох! Вы только посмотрите! Он уже начал!

Тот что помоложе подскочил к Никаниэлю, по дороге оттеснив нахмурившегося но не посмевшего возражать палача.

— Эй, ты меня слышишь? — человек, стараясь не смотреть на торчавшие из-под ногтей пленника иголки, осторожно похлопал принца по щеке. — Ты же ведь из триума Сивьена?

Продолжая совершать множество движений правой рукой, мужчина встретился взглядом с Ником и глазами показал ему вниз. Посмотрев в нужном направлении, эльф увидел, что тот прижал левую ладонь к животу, укрыв ее от остальных присутствующих в помещении, и подогнул на ней большой палец с мизинцем.

Три?

Церковь Трех Основ?

Мысли неуклюже ворочались в сознании Никаниэля, но, похоже, этот человек хотел ему помочь.

Заметив, что голова Ника зафиксирована так, что он не в состоянии даже кивнуть, неизвестный добродетель осторожно вытащил кляп и повторил свой вопрос:

— Ты из триума Сивьена?

— Да… — прохрипел принц, с трудом ворочая пересохшим языком.

— Я же говорил, Ваше Сиятельство. — обратился к судье мужчина. — Весь триум усердно молился с самого вечера и вышел только на шум. Мы чуть не запытали невиновного.

Не похоже чтобы эта новость сильно поразила пожилого аристократа. Судя по выражению лица, ему было глубоко плевать пытают тут виновного, невиновного или настоящего святого. Он вообще пришел исключительно в виде одолжения собеседнику и не собирался оставаться в этом месте ни на секунду дольше, чем нужно.

— Прекрасно, барон Кутияр. Оставляю это на вас. Зайдите ко мне позже. — небрежно бросил судья и, не дожидаясь ответа, удалился, взметнув в воздух полу своей мантии.

— Но как же… — начал было палач.

— Солдат ошибся. — резко оборвал его барон. — Ты слышал, что сказал граф. Я забираю этого человека.

Кутияр хлопнул в ладоши, и в пыточную забежали двое рабов, одетых в грубые тоги, подпоясанные веревкой. Они споро освободили Ника и хотели уложить его на принесенные с собой носилки, но принц, скрипнув зубами, встал на ноги, опираясь на плечи невольников. Его могут лишить здоровья, но не гордости!

Поэт потянулся забрать свои иглы, однако барон вновь его остановил, сообщив, что пришлет их позже. Мастеру заплечных дел оставалось только смириться. Хотя Никаниэлю показалось, что тот не выглядел слишком расстроенным. Скорее он даже наоборот обрадовался, что ему сократили количество работы.

Едва Ник понял, что больше ему ничего не угрожает, как сила воли покинула его, и разом навалилась дичайшая слабость. Все тело ныло. Каждый синяк, ссадина и кровоподтек решили разом напомнить о своем существовании. Мышцы задеревенели, в голове будто устроили состязание варвары, а искалеченные пальцы пульсировали мерцающими болевыми импульсами.

Но, тем не менее, он упрямо продолжал переставлять практически не слушавшиеся ноги, повиснув на плечах рабов. И барон, идя сзади, не сказал ему на этот счет не слова.

Снаружи уже во всю светило солнце. Подняв голову, принц с усталой радостью подставил лицо под его ласковые лучи. Он провел в застенках всего одну ночь, но, казалось, что прошла уже целая вечность. А ведь Поэт едва только приступил к своей мрачной работе.

— Прошу сюда. — Кутияр лично открыл дверцу огромной кареты, а рабы помогли Нику подняться внутрь и уложили его на просторное заднее сидение.

Барон сел напротив, разместившись рядом с немолодым гномом, от которого пахло, как из знахарской сумки Малема — спиртом, ромашкой и клятым баумвирным птумом. Впрочем, Никаниэль сейчас был готов принять любое лекарство, лишь бы гуляющие по телу волны боли улеглись хотя бы на несколько минут.