— Вам пора, я не просто настаиваю, Ваше императорское Высочество, прикажите меня казнить, но в осаженном городе Вам делать нечего, — Фермор настаивал на моем скором отъезде, пока Измаил еще не был взят в окружение.

Я это и сам понимал. Как говориться: «Мавр сделал свое дело, пора и честь знать». Прибыло более чем достаточно вооружения, провианта и фуража, мною лично проведены беседы с предводителями калмыков, башкир, иными иноплеменниками, как и с казаками. Увидел, что именно сделано в Измаиле и еще раз похвалил себя, что вытянул из ссылки Миниха. Так что свою задачу воодушевить войска, показаться перед русским воинством, проконтролировать логистику, все это было сделано, можно и уезжать. Необходимо посетить Яссы, встретится там со знатью, дать денег переселенцам на обустройство, целых три телеги серебра везу. Но только тем положено будет вспомоществование, кто решит принять подданство Российской империи.

Измаил нельзя было назвать непреступной крепостью. Знал я описание той твердыни, что в иной истории покорилась героическому и решительному натиску Суворова, да и был в прошлой жизни в музее битвы в самом, на тот момент украинском городе. В Измаиле, в двадцать первом веке, была грандиозная панорама штурма, вполне адекватные и эрудированные музейные работники. Я тогда решился помочить ноги в грязно-сером Дунае, который сейчас больше похож на «голубой», воспетый в вальсах, пришел на городской пляж, а он оказался на территории некогда существовавшей крепости, память о которой сохранилась в музее, ну и в небольшой части полуразрушенной стены с воротами.

Та крепость конца восемнадцатого века была верхом инженерной мысли современности, просто с невообразимым рвом, бастионами и множеством пушек. Построить такие масштабные укрепления, у нас не было времени. Но и без этого успели соорудить три дополнительных земельно-деревянных бастиона, каждый из которых сообщался подземным переходом с цитаделью. Между бастионами был вал, ров, равелины с артиллерийскими позициями. Взять наши укрепления возможно только профессионалами своего дела и то морем пролитой крови.

Выявил я за время своего присутствия и много нарушений и небрежности. В принципе, такая инспекция и была одной из главных целей моего вояжа. Армию нужно обучать учету и дисциплине. Воевать — это лишь итог большой работы по созданию условий для солдата и военачальника. Мой же статус помогал пробить стену непонимания там, где это было крайне сложно сделать командирам. Прав был Суворов, тот военачальник, в иной реальности, когда говорил, что интенданта, отслужившего уже некоторое время на своем месте, можно без угрызений морали расстреливать — по любому найдется за что.

Ну и состоялись первые вручения медалей «За Отвагу», трех «Георгиевских крестов» и присуждено звание Героя России с вручением золотой звезды и «Ордена Славы» — ротмистр Валишевский первым удостоился этой награды. Сейчас герой, который не позволил коннице противника ударить во фланг артиллеристов, излечивается от ранения и будет отправлен с оказией в Хаджибей и после в Петербург. Всем были выплачены деньги, и уже в солдатской среде наметилось повышение боевого духа, многие захотели награды, особенно когда к ним дается и такая деньга, что доброго пахотного коня купить можно, или корову с теленком. Остается только размышлять, почему раньше нельзя было удостоить солдат такой мотивацией воевать, они же теперь за награду турок голыми руками рвать станут.

За день до полного взятия в осаду Измаила я, в сопровождении трех сотен моей личной казачьей гвардии отправился в Яссы.

*…………*……….*

Петергоф

26 мая 1750 года

Екатерина Алексеевна пребывала в унынии. Активная и деятельная женщина с большим усилием принимала роль жены наследника престола. Всего-то жены. Да, она издательница, занимается организацией двух школ и еще трех больниц. Все это важно и полезно, даже сперва дела сильно увлекали. Но Екатерина желала большего, начиная охладевать к своим деяниям. Она следовала принципу, по которому может начать дело, но в итоге поручить реализацию проекта профессионалу. Екатерина искала таких людей, обращалась за помощью даже к канцлеру, находила человека, а после только наблюдала, как все спорится и без ее участия.

Когда рядом был Петр, Катэ почти забывала об унынии. Да и когда было скучать, если муж рядом? Петр — это ураган! Сам весь в делах, привлекает ее к работе, и потом постель, которая редко успевала остыть. Женщина привыкала к постоянным плотским утехам, а потом он уезжал и Екатерина томилась.

Мысли завести любовника появлялись у молодой женщины часто, даже были примечены несколько кавалеров, могущих скрасить одиночество жаждущей любви женщины. Но то, как повел себя Петр Федорович с Сергеем Салтыковым, как до неприличия был ревнив, — Екатерина страшилась реакции мужа. Ну, и еще одно сдерживало ее… Катэ была почти уверена, что Петр был весьма хорош в постели, пусть она и не знала иных мужчин, но при дворе бытовали вполне фривольные разговоры и обсуждения, в ходе которых Екатерина анализировала и свою супружескую жизнь.

Великая княгиня понимала, что является политической фигурой и что может, или даже обязана, стать объектом для интриг, не боялась этого, принимая, как неизбежное.

— Великолепный прием, Ваше Высочество! — восхищалась Марфа Егорьевна Шувалова.

— Благодарю Вас, Марфа Егорьевна. Слышать от Вас похвалу, дорогого стоит, — устроительница приема Екатерина Алексеевна отвечала любезностью лучшей подруге императрицы.

Для Катэ было удивительно, когда Петр Иванович Шувалов не только пришел сам на бал, но и со своей женой. Было сюрпризом для всего «Молодого двора», что пришла любимая подруга Елизаветы Марфуша. В отсутствии государыни весь свет общества соизволил развеяться у Екатерины Алексеевны, прознав, что сама Елизавета Петровна публично дала разрешение на прием, да еще и в Петергофе. Без влияния Ивана Шувалова, тут точно не обошлось.