— Я верю, Ваше Высочество, что Вас, как вы сказали, уж не серчайте — ликом измазали по пыли на столе, но учиться было бы не дурным и нынче, ибо не ведаете того, что в мире науки происходит, — ученый рассмеялся. — Господин Цельсий уже работает, а мы еще раньше его будем, утрем нос немчуре… Простите государь-цесаревич. Вы же не знали о господине Цельсии?

— Да, ничего, толком я о Цельсии не знал. А на счет иного, так я себя уже давно русским мню, так что утирайте нос немчуре без оглядки на меня, но все с умом и осторожностью, а Цельсия подумайте, может и к нам переманить, серебра не пожалею, если нужен будет, — вернул я улыбку профессору.

По прибытии в Москву, прямо на въездном шлагбауме, мне вручили депешу с повелением срочно явиться пред светлые очи тетушки. Пришлось быстро, прямо на пункте пропуска переодеваться из дорожного мундира в парадный, умываться и чистить сапоги. Благо слуги работали всегда удивительно предусмотрительно, и парадный мундир выглядел безупречно, словно только принесенным портным.

— Ваня, оставь нас, хочу говорить с племянником, уж прости друг любезный, — сказала государыня, как только я зашел к ней в спальню.

Было очевидным, что самочувствие государыни не очень соответствует образу озорной и шальной императрицы. Постепенно, но неуклонно Елизавета сдает. Помниться, в иной реальности, она прожила то ли до конца Семилетней войны, то ли почти что. По крайней мере, в 1762 году Екатерина уже свергала меня с престола. Сейчас же складывалось впечатление, что тетушка уйдет в лучший мир раньше. Может, потому, что стала пить больше сладкой воды и ликеров производства моих предприятий, как и конфет. Пристрастилась к майонезу. При этом, режим дня как был губительным с ночными посиделками, так и остается таковым.

Ну, и был грех на мне — получилось добиться того, что Елизавета стала пользовалась помадами и белилами, которые якобы из Франции, но по факту, сделанные некоторыми умельцами… с повышенным содержанием свинца. В этом времени свинец был практически во всех косметических приспособ, правда, слова «косметика» еще нет.

А я чувствовал, что моя деятельность все больше становится костьми не в одном горле вельмож, но в множестве. Перешел дорогу Апраксину, которому мало того, что приходится мириться с должностью всего то заместителя главы Военной коллегии, так и работать, а не сибаритствовать, распиливая бюджеты. Шуваловы так же наблюдают, как возможные их прибыли текут рядом, но мимо. Да и иноземные послы могут интриговать. И это еще выжидает церковь, с представителями которой, как я не буду истово молиться, вряд ли получится вести дружбу. Я уже слышал некоторые упреки, что благодетельствую раскольникам. Многие казаки и являются теми самыми раскольниками, но я у них перекреститься не просил, мне служба нужна и служат они на совесть.

Ну, да пообщаться с церковниками еще придется, так как скоро расширенное заседание Синода, о присутствии меня на котором уже настояла тетушка. Есть обиженные и в военной среде, кого обошла слава победителей османов.

Есть еще немало причин меня не любить и желать иного наследника. И я не пытаюсь целенаправленно убить тетушку, она и сама семимильными шагами идет к концу своего жизненного пути, я только чуть ускоряю.

Да и самокопание государыни, и почти постоянная депрессия из-за увядшей красоты еще более старит женщину и провоцирует болезни, скорее всего, еще и на фоне относительно раннего климакса. Тут и война, несущая стресс, и переживание. Есть у меня даже мысль, что в иной истории Елизавету Петровну держало в этом мире понимание краха империи после ее смерти. Оставлять престол и Россию, своих любимых фаворитов и друзей на дурочка Петрушу? Вот и цеплялась за жизнь, несмотря на то, что в 1756 году Елизавету уже почти похоронили, она выкарабкалась и прожила еще пять лет. Сейчас же есть я, цесаревич — раз даровала этот титул, то поверила в наследника, есть мой сын Павел, наконец, и Аннушка — старшенькая дочурка — радует своих родителей и весь двор своей смышлёностью.

— Что, дурна собой? — спросила императрица, как только Иван Шувалов удалился, оставляя меня наедине с родственницей.

— Ты прекрасна, тетушка! Все приходят в этот мир ангелочками, потом цветок расцветает, закономерно, что он и погибает. Но ты, как цветок, еще своего увядания не достигла, пусть и той красоты, от которой вся Европа восхищалась уже и нет. Все равно в историю войдешь, как самая прекрасная самодержица Российская, уж прости, но куда там и бабушки моей Екатерине Алексеевне, или, уж тем более, царевне Софье, — говорил я, сжимая ладонь государыни, она же целовала мои руки [исторический факт — Елизавета часто целовала руки Петру Федоровичу].

Я прочувствовал момент, что сейчас можно говорить так, как разговаривают любящие друг друга родственники. Тоска об ушедшем прямо материализуется в комнате. Нету нормальной семьи у Елизаветы– не считать же Разумовского, тайного мужа, семьей, в женском понимании. Тут дети нужны, а Бог не дал. Кстати… нужно как-то все же вызнать у Елизаветы о детях. Может все-таки княжна Тараканова, что представилась дочкой Елизаветы, является действительно дочерью государыни? Ходят и иные слухи о детях русской императрицы.

— Спасибо, что не стал угождать, как все это делают, будто я не вижу себя в зеркалах. Бог не дал своих детей, так хоть вразумил племянника, — тетушка поцеловала меня в лоб. — Я гневалась на тебя, когда читала намерения в войне с султаном, когда запрос сделал о назначении Миниха наместником в отвоеванных землях. За многое гневалась… Знаешь, почему я отправила Ваню? Откель тебе ведать! А потому, что это Бестужев вступался за тебя и разъяснял мне, что да как. Я и так ведала о разумности поступков, но не все понимала. Посему, ты едешь в Молдавию и не далее, там от моего имени решай. А, уж кого поставишь управлять — то твоя воля. Миних, так пусть и он, только помню я, как он Слабодщину и Гетманщину хотел под свою руку привести. Будет озорничать, то отправлю далее в Сибирь, али в твою Америку.