— Петр Федорович, Вы пребываете в исключительном расположении духа, что же может Вас настолько радовать при небрежении к столь неприятной погоде? — спросил меня Михаил Васильевич Ломоносов.

Я ехал в компании великого ученого, так как и он устремился в Москву, будучи полностью увлеченным завершающим этапом организации университета. Туда же нужно и мне, посему, есть возможность предметно и без спешки пообщаться, а то или я, или ученый, все спешим успеть, обгоняя размеренное течение времени в эту эпоху. И нужно было найти купцов, которым частью продать товар, найти голландцев и англичан, которым реализовать чай и меха. Так же отправить Брокдорфа с колониальным товаром в Киль. Мне не хотелось тратить время, которого в связи с прибытием Шпанберга, просто не было, но тетушка потребовала к себе. Как будто возле ее юбок со мной ничего не случится. Это в том числе проявляются негативные стороны «покушения».

Между тем необходимость встречи с Ломоносовым давно назрела, а в дороге, при отсутствии возможности ускорить путь нажатием педали газа, самое то для общения.

Время, как же его не хватает! Всем нужно внимание, важно продолжать заниматься своей физической подготовкой, читать много книг, чтобы быть в курсе всякого рода вольтерианства. А всего-то хочется, поиграть с Аннушкой и Павлом, так вот их-то, как раз, сложнее всего увидеть.

Много времени стала воровать жена, которая требовала все большего внимания. И ладно бы внимания моего, как мужчины, так нет. Катерина, все больше увлекающаяся трудами Дидро и Вольтером, искала во мне оппонента в спорах или единомышленника, постоянно настаивала на общении, как только я попадался ей на глаза. Уже ловил себя на мысли, что стараюсь избегать супруги.

Великая княгиня в своих фантазиях уже упразднила крепостное право, облагодетельствовала образованием всех подданных. Я же примерял в спорах с увлеченной, несомненно, умной, женщиной роль «адвоката дьявола» и постоянно дискутировал, ввергая супругу в неистовство. А еще ее извечные жалобы на «скуку», упреки, что мы мало развлекаемся. Екатерина быстро выкинула из головы все свои грешки передо мной, превращается в склочную жену и находя поводы для упрека.

Ну не нравятся мне развлечения этого времени, пустые досужие разговоры о моде или об оскандалившихся гвардейцев, кто с кем спит, а кто только желает с кем переспать. Общих тем уже не осталось, Екатерина охладела к делу издательства журнала «Россия», это видно и потому, что он становится менее интересным, у меня даже запланирована встреча с Якобом Штеллином по этому поводу.

Это разлад? Похоже! Уже нету той страсти, близость происходит, как необходимое, а не желанное. Не получилось стать соратниками, разные цели и еще более разнящиеся пути их достижений. Последний раз, когда мне действительно показалось, что мы с Катериной испытываем обоюдную страсть было перед приемом, но такое все больше редкость. Боюсь, что может настать тот момент, что объединять нас будет только стремление занять трон.

— Простите, я задумался, но вновь спустился с небес на землю и готов говорить с Вами, Михаил Васильевич, — я вымучено улыбнулся, уж больно кольнули мысли об отношениях в семье.

— Ничего, я, признаться, тоже задремал. В Вашей карете просто чудо, как приятно ехать, — потягиваясь, словно после сна, говорил Ломоносов.

— Подождите немного, такие кареты будут в продаже, или в мастерской смогут переоборудовать старые. Пока только испытание, мой друг, но скоро и на этом можно будет зарабатывать, — я зевнул, и вправду с рессорами очень даже стало комфортнее.

Я удивлялся сам себе, что элементарную, как для двадцать первого века, рессору до сих пор еще не «изобрел». Эллиптическая рессора не так уж сложна в исполнении, сколь трудностей было ее подвесить. Сейчас происходит испытание этого новшества. Нужно понять, как долго она прослужит, насколько склонна к коррозии. Если получатся приемлемые результаты, то я ворвусь в современный «автопром» с обновленными рессорами. Ведь то, что есть сейчас, это испытание для тех, кто внутри. Седалище отбивается за поездку порой так, что после долгого путешествия, невозможно присесть. И подушки не сильно спасают.

— Старайтесь подстраиваться под мои поездки, и тогда они будут в радость. Но, перейдем к делу… Вот даже не знаю только, какую клятву у Вас принять, чтобы то, что я хотел бы рассказать, осталось между нами. Это не только и не столько нужно мне, это важно для России, да и для всего мира.

— Я… Я… — замялся ученый, смутившись от перепада моего настроения. — Я, полагаю, что умею хранить тайны.

— Вы веруете в Бога? — продолжил я шокировать своими вопросами великого ученого.

— Это сложный вопрос для меня, но конечно, я христианин, — несмело отвечал Ломоносов.

— Поверьте, я не собрался Вас смущать такими вопросами, но то, что я расскажу, не поддается научному понимаю, или логике, — мой собеседник был весь внимание. — Сразу отмечу, я знаю очень много такого, чего не знает никто.

— Простите, Ваше Высочество, но это слова Сократа, я же понимаю, что сказать Вы желаете нечто иное, нежели об этом греке. Говорите, всему есть объяснение наукой, если пока нет, то будет в грядущем, — вышел из когнитивного диссонанса ученый.

— Итак, тут,- я достал три плотно набитых стопки бумаги, сшитых нитками. — Много химии, еще больше механики и иной физики, немного математики и биологии. То, чего еще не открыли порой с названиями, которые не используют. Может что-то уже в науке и есть, но мне сие не ведомо. Предугадывая Ваши вопросы. Отвечу на главный — от куда я это знаю.

Ломоносов кивнул. Он не был ошарашен, скорее, смотрел на меня, как на родственника, впавшего в безумство, где-то сочувственно. Я полагал, что такой человек, как Михаил Васильевич, будучи женатым на лютеранке, сбежавшему некогда от своего первого учителя — монаха, прибившемуся по дороге в Москву к старообрядцам, он не может быть слишком религиозным. По крайней мере, настолько, чтобы безоговорочно поверить в некие чудеса.

— Скепсис, уважаемый профессор, это правильно. Именно мое неверие и останавливало все потуги повсеместно кричать об откровениях. Вы вспомните, как со знанием дела я предложил поиск железных сплавов! Будучи человеком, не получившим достойного образования, знал то, чего еще не знает никто, — я посмотрел на Ломоносова, вид которого стал озабоченным. — Вода, газированная, придумки разные, вот с каретой, к примеру, наконец, молниеотвод — это все оттуда, как еще много чего, что не получилось сделать. Но есть сложность — знания эти частичны, никакой системы. Некоторые вещи я просто знаю, что возможны, но как их сделать, понятия не имею. Вот, я говорил Вам, чтобы щепы воспламеняющие сделать. Сказал, что головка на лучине должна быть из серы. Ничего же не вышло. Это потому, что все знания мне не открылись, я только увидел то, что должно быть, а как сие сладить — не знаю.