Сначала американцы весело болтали и шутили. Потом длинные километры руин стали их угнетать Молодые люди примолкли и помрачнели. Зря они затеяли эту прогулку — только испортили себе настроение.

Они поторопились выйти из этого нескончаемого лабиринта развалин и очутились на хорошо сохранившейся Курфюрстендаммштрассе, где почти ничто, если не считать высокой обгорелой Гедехнискирхе, не напоминало о войне. Но мысли о войне, о страшных развалинах и страданиях, которые она приносит человечеству, теперь уже не покидали юношей и только стали конкретнее.

— Хорошо, что до США так далеко, — неожиданно сказал Генри Шорт. — Знаете, это зрелище меня вогнало в тоску. И странное дело, ведь война давно закончилась, а от этих развалин еще и до сих пор несет гарью. Страшно…

— Ну, до нас они никогда не доберутся, — словно продолжая невысказанную мысль Шорта, сказал Хивисайд. — Вот нам до них — рукой подать.

— От нас до них точно такое же расстояние, как от них до нас, — заметил Гаркнес.

— Нет, это неверно, — возразил Хивисайд, — мы сидим за Атлантикой, как на острове. За наши деньги можно найти много охотников воевать.

— Когда дело дойдет до войны, то ни на каком острове не отсидишься, — задумчиво сказал Генри Шорт.

Ему никто не ответил. Слишком выразительны были снова вставшие перед их глазами развалины, чтобы можно было хотя бы в мыслях допустить возможность такого в Америке.

— У нас неполное представление о Берлине, — вдруг сказал Гаркнес. — Предлагаю зайти в гостиницу, взять костюмы и ехать на стадион, где будут соревнования. Не мешает заранее познакомиться с полем и будущими соперниками.

— Но ведь придется идти через советский сектор, — испугался Хивисайд, — а Шиллинг предупреждал, чтобы мы туда не ходили. Мало ли чего можно ждать от этих большевиков? Похитят тебя — и ищи тогда ветра в поле.

— Ну, этого я не боюсь, — засмеялся Гаркнес, — нас с Шортом украсть невозможно. А пройти по Берлину хоть раз непременно нужно. Что мы расскажем дома, если не увидим всего своими глазами?

— Правда, — согласился Шорт.

— Я согласен, но уверен, что ничего интересного мы не увидим, — отозвался Хивисайд. — Хотя Шиллинг почему–то очень настаивал, чтобы мы туда не показывались. Значит, надо идти. Но во всяком случае не мешало бы захватить еще несколько человек.

— Все боишься, чтобы тебя не украли большевики!

— Береженого и бог бережет, — мудро ответил Хивисайд, и Гаркнес подумал, что, быть может, действительно стоит взять с собой еще кого–нибудь просто для душевного равновесия.

Когда они вышли из гостиницы, их было человек десять. Длинноногий, неуклюжий Джилькс тоже поплелся за товарищами, хотя идти ему явно не хотелось.

— Пойду погляжу, — раздраженно бросил он, когда Шорт предложил ему остаться в гостинице.

Они прошли через весь Берлин, и перед их глазами предстала вся страшная, разрушительная сила войны. В советском секторе развалин было меньше. Тут тоже новостройки спокойно уживались рядом с разбитыми зданиями. Ровный асфальт с еще не заделанными следами разрывов тяжелых бомб. Пожалуй, здесь строили больше, чем в западных секторах, но юношам было не до сравнения.

Они шли молча, боясь разговора, который назревал, как гроза б жаркий июльский день. Еще не видно ни тучки, еще ясен и прозрачен горизонт, но уже слышны откуда–то раскаты грома, и уже заранее думаешь, где бы укрыться от грозы. Хотели этого спортсмены или нет, но каждый из них, быть может, впервые в жизни задумался над такими вещами, о которых там, дома, отмахивался, даже если они приходили ему в голову. Но там, в Нью–Йорке, где игла Импайер Стейтс Вилдинг возносится в самое небо и кажется такой мощной и нерушимой, что нельзя себе представить силы, которая может ее свалить, — такие мысли вообще кажутся нелепыми.

А тут, когда идешь мимо берлинских развалин и красноватая пыль от разбитых кирпичей покрывает ботинки, невольно думается о Нью–Йорке, о собственном положении, о родных, которые остались там.. Ведь в этих развалинах тоже жили люди, смеялись, надеялись, любили…

Страшно подумать, что было с ними, когда на дом падала тяжелая двухтонная бомба. Ведь то же самое может случиться и с твоими родными и с тобою, когда бомбы станут падать на Нью–Йорк. Только теперь это будет не обыкновенная невинная фугаска, которая по сравнению с атомной бомбой все равно что сила двухлетнего малыша с мощностью шестицилиндрового автомобиля.

Нет, нельзя допустить таких мыслей, ибо от них становится страшно жить…

— Больше никогда не поеду в Берлин, — сказал Генри Шорт, — у меня как будто вся душа перевернулась.

— Да не так все это страшно, — отозвался Джилькс, — от этих бомбежек никто не погиб. Гитлер заранее построил много бомбоубежищ и прятал там всю свою живую силу.

Том Гаркнес недовольно поморщился — слишком нелепо прозвучали слова Джилькса перед лицом явной смерти, которая словно и до сих пор витала над развалинами.