Чуговеев нетерпеливо смотрел на входные двери. Наконец, они открылись, и в трактир вошел парень с двумя женщинами. Обе они были одеты в темные ситцевые платья, цветные кофты и серые платки, накинутые на плечи.

Парень огляделся, сразу приметил Чуговеева и двинулся к нему с обеими женщинами.

– - Вот, -- сказал он, садясь к столу и тотчас беря бутылку, -- Пашка и Фенька. Обе знают!

– - Здравствуйте, господин!
– - развязно сказала женщина с бледным лицом и сунула Чуговееву руку.

Тот притронулся к ней и кивнул на стул:

– - Садитесь!

– - Мерси вам. Пива позволите.

– - Чего спрашиваешь. Пей!
– - сказал ей парень и объяснил Чуговееву: -- это Фенька.

Другая оправила платок на плечах, села подле Чуговеева, придвинула к нему красное курносое лицо и с таинственным видом заговорила:

– - Прохор вот сказал, что вы девушку, Таньку, ищите. Так которую?

– - Как?
– - не понял ее Чуговеев.

– - Их здесь три гуляли, -- вмешалась Фенька, -- мы их всех знаем.

– - Не мешай!
– - отмахнулась от нее Пашка, -- видите ли, господин, их здесь, действительно, три. Одна -- с Охты -- рыжая, другая -- Головешкой зовут -- черная такая вся, беззубая, в больнице теперь; а третья -- Гвоздь -- высоченная этакая и нос, как у дятла. Еще которая с Тимкой путалась, -- прибавила она.

– - С Тимкой и есть!
– - подтвердила Фенька.

– - Мы вам любую предоставим, -- сказал Прохор, беря вторую бутылку и разливая по стаканам пиво.

Чуговеев сидел молча, смотря в землю. Потом заговорил с видимым трудом.

– - Она невысокого роста. Как вы, -- кивнул он Феньке, -- а волоса светлые, глаза серые. Вот!
– - он вынул из кармана бумажник, из него фотографию и подал ее женщинам.
– - Может, она назвалась другим именем теперь нарочно, -- говорил он, пока Пашка, Прохор и Фенька разглядывали фотографию.

– - Нет, -- сказала Пашка, возвращая карточку, -- такой не видала. Я здесь шесть лет гуляю, а этакой не было!

Чуговеев с тяжелым вздохом спрятал фотографию в бумажник, бумажник в карман и положил на стол три рубля.

– - Вот вам!
– - сказал он, вставая.

Усталый он возвратился домой, и на другой вечер шел в Академический переулок и там искал Таньку, потом в Александровский парк и каждый вечер в новое место, не чувствуя усталости, не теряя энергии.

Вернувшись домой он смотрел на портрет, висевший над его постелью и шептал:

"Увидишь его. Пожди, все по-хорошему будет!" -- и тихо смеялся, а потом крался мимо кухни, где в пьяном бреду бормотала свои монологи Игнатьиха, проходил в коридор и, черпая из ведра ждановскую жидкость, разливал ее по полу, плескал в отхожее место и, подняв крышку огромного ларя, лил в него два полных ковша, после чего возвращался в себе и пил, говоря сам с собою, смеясь и ходя взад и вперед по комнате.

VI.

Авдей Лукьянович паутину ткет

С того дня, как Игнатьиха рассказала свой пьяный сон, Авдей Лукьянович утратил свое спокойствие.

Однажды прямо из лавки он прошел в большой трактир на Среднем проспекте и, подозвав полового, сказал ему:

– - Пошли-ка мне Евстигнеева!

Через четверть часа к его столику подошел господин в грязном поношенном сюртуке, с небритой бородой и красным носом.

Авдей Лукьянович потребовал закуски и водки и потом сказал Евстигнееву:

– - Вы мне говорите, а я на бумажке!

– - Сделайте одолжение. Три рубля. Извольте писать.

– - За этим не постоим. Пожалуйста.

– - Пишите. Доверенность. Это сверху. Милостивый государь... и потом как вас зовут: имя и отчество!

Авдей Лукьянович кивнул и послюнил карандаш.

– - Прошу, вас принять на себя ведете всех моих дел, как по дому моему... напишите, где... так и по торговле, в магазине... тоже обозначьте...

Авдей Лукьянович сказал:

– - Понимаю-с!

– - Так. Причем доверяю вам вести по моим делам тяжбы, взыскивать долги, покупать и продавать и выдавать обязательства, как бы от моего имени, при чем я сам лично устраняюсь от ведения своих дел. И все-с! А внизу пусть он подпишет.

– - У нотариуса?

– - У нотариуса лучше, но можно и в участок послать, чтобы засвидетельствовать подпись.

– - Очень вами благодарны. Получите свое! А теперь, милости просим. За ваше здоровье!