— Что ты делаешь? — шепотом спросил его Лабуд.

— Завтра сам увидишь, — ответил тот, не прерывая своего занятия.

Утром, когда прозвучал сигнал «подъем», заключенные, находившиеся в камере, увидели на стене под самым потолком надпись: «Да здравствует Ленин!» Они вопросительно поглядывали один на другого, пытаясь угадать, кто же это сделал.

Когда надпись увидел часовой, он закричал на всю тюрьму, извергая ругательства. Вскоре в камеру ввалился маляр с щеткой и банкой с белилами. Он долго и тщательно замазывал надпись, но, когда стена просохла, на ней еще лучше, чем прежде, читались великие слова: «Да здравствует Ленин!» После бесполезного поиска виновного администрация приняла решение наказать всю камеру — два дня без обеда и без прогулки.

— Скажи, почему они так засуетились? — спросил Лабуд автора лозунга. — Кто такой Ленин? Мне показалось, что надзиратель готов был лопнуть от бешенства, когда прочел это имя.

Заключенный улыбнулся:

— Это, дружище, наш учитель. Да, да, и мой и твой учитель. Учитель всех рабочих и крестьян. Ленин — вождь русской революции, вождь бедняков, наш вождь…

В это время дверь отворилась и в камеру вошел человек с молотком и зубилом в руках. Встав на табуретку, он долго тюкал по стене, вырубая надпись, а когда ушел, заключенные увидели, что имя вождя русской революции не исчезло. Наоборот, оно теперь было выдолблено большими буквами, словно на гигантском памятнике.

— Видно, не стереть им это имя, — глядя на непокорную надпись, заметил Лабуд. — Придется стену ломать.

Из тюрьмы Милан Лабуд вышел зрелым коммунистом. И когда на Космае летом тысяча девятьсот сорок первого года вспыхнуло восстание, Лабуд не колебался: он знал, что следует делать, за что бороться.

Окружной комитет партии поручил ему создать первую партизанскую роту. Это было трудное задание. Положение усугублялось тем, что по приказу Дражи Михайловича [5] , которого король Петр III, находившийся в эмиграции, объявил «верховным главнокомандующим югославскими войсками на родине», район Космая был объявлен местом сбора отрядов четников. Люди горели желанием включиться в борьбу, но они не знали, с кем идти: с коммунистами, союзниками большевистской России, или с четниками Михайловича — за короля. Компартия в то время еще не имела достаточно заметного влияния на селе, и Лабуду было нелегко.

Зато у его противника — Стояна Чамчича — дела шли хорошо. Этот отличавшийся краснобайством офицер запаса королевской гвардии в несколько дней собрал вокруг себя большинство сельской молодежи и сколотил из нее роту. В те дни имя короля в Сербии было еще настолько популярно, что многие крестьяне сами приводили к четникам своих сыновей. Между Миланом и Стояном все чаще возникали препирательства, а иногда и ссоры. Лабуд начинал все более открыто сомневаться в честности Чамчича, в желании четников бороться против фашистских оккупантов.

Влада Зечевич долго колебался, прежде чем принять чью-либо сторону. С Лабудом его связывала старая дружба, а с Чамчичем — военная присяга.

— Я присягнул королю служить верой и правдой, — ответил Влада, когда Лабуд спросил его, на чьей стороне он собирается воевать, — и не имею права нарушать клятву. Мы, военные, и так запятнали себя достаточно, когда во время апрельской войны [6] побросали винтовки…

— Легче поднять брошенную винтовку, — прервал его Лабуд, — чем вернуть утраченную честь. Только тот, кто возьмется за оружие, защитит свое доброе имя. Понятно?

— Ты прав, я думаю так же. Только не хочу быть предателем в глазах короля.

— Если король предал свой народ, почему же тогда, черт возьми, народ не может предать короля? — спросил Милан. — Сегодня не тот предатель, кто поднимается против короля, а тот, кто выступает против народа.

Зечевич надолго задумался, а затем спросил:

— А что ты намерен делать с Чамчичем? Присягу королю он соблюдает, от его имени поднимает людей, борется…

— Мы предложили ему принять нашу общую присягу.

— Не станет он этого делать. Он против коммунистов, это я знаю точно.

— Мне известны его взгляды, но, пока он с нами в одном отряде, до тех пор мы будем стремиться удержать его и переубедить, так же как и его единомышленников. Если же он будет настаивать на отделении, надо сделать все, чтобы как можно меньше людей ушло вместе с ним.

— Вот теперь мне ясно все, — сказал Влада, избегая встречаться взглядом с Лабудом. — Я подожду, пока вы или разойдетесь или соединитесь. Мне некуда спешить. Делайте вашу революцию без меня. Ты знаешь, что я не люблю совать нос в политику, хочу жить спокойно. Не мешайте только мне, а я вам не помешаю.

Это было уж слишком. Лабуд гневно подступил вплотную к Владе.

— Запомни, приятель, в этой войне за чужой спиной не отсидишься, — произнес он твердым, категоричным тоном. — На войнах вообще нейтральных не бывает. Нам не нужны пацифисты. И я хотел бы знать, кто ты мне — друг или враг. Если друг — вот тебе моя рука, если враг — не сетуй на мою ненависть и не думай, что я тебя буду бояться. Сейчас для нас самые опасные те, кто стремится остаться в стороне от борьбы. Такой «нейтралист» — удар нам в спину. Насколько я тебя понимаю, Влада, ты хотел бы остаться дома, около молодой жены, хозяйством заниматься. Конечно, зачем тебе включаться в жестокую борьбу, подвергать себя опасности? Куда как приятнее нежиться в мягкой постели с милой женушкой, нежели, валяться в лесу на сырой земле. Ну и черт с тобой, держись покрепче за женину юбку, мы как-нибудь без тебя обойдемся. Революция не пострадает. Одним врагом больше или меньше — не важно. Будь здоров! А захочешь меня видеть, найдешь на горе.