— Уже поздно, да и дождь кончился. — Она подошла к нему с дорожной сумкой в одной руке и с зонтиком в другой. — Как приятно мне видеть тебя… Пошли, так будет лучше для нас обоих…

Тонкие прямые брови Горданы взметнулись и стали похожи на крылья ласточки в полете. Она попробовала улыбнуться, но внезапные слезы выдали ее.

— Милан, дорогой мой, зачем так… — Она уронила голову ему на плечо и обвила шею руками. — Или забыл меня, разлюбил?.. Сколько я страдала, сколько слез пролила! Пойми, я тебя нашла и не хочу больше терять!

Она вся дрожала, и ее волнение передавалось ему. «Она любит меня, она моя! Мы любим друг друга уже пятнадцать лет, — пытаясь оправдаться в собственных глазах, думал Лабуд. — Нет, нет, ничто нас больше не разлучит. Я люблю ее, и этим все сказано».

Гордана по-своему расценила его затянувшееся молчание.

— Коли не любишь, — сказала она резко, — я не хочу тебе навязываться… У меня хватит сил пережить и это несчастье.

— Как можешь ты такое говорить, Гордана? Ты ведь знаешь, что я тебя люблю. Только любовь твоя и помогла мне выжить и возвратиться к тебе. Она давала мне силы и помогала пережить самые тяжкие времена. Только что я сейчас? Моя болезнь неизлечима. Надежды на выздоровление нет, мои цветы отцвели, листья опали… Мне жить-то осталось всего до весны, чтобы, когда все расцветет, угаснуть. Поэтому я не хотел бы тебе принести несчастье, оставить тебя одну.

Она не дала ему продолжить, закрыла ему рот своей ладошкой. Он поцеловал ее пальцы.

— Прошу тебя, милый, не говори так. Это на тебя непохоже, ты говоришь чужими словами. Никогда я тебя таким не знала и не хочу видеть несчастным. Вспомни, как в отряде все стремились брать с тебя пример. Где же сейчас твой оптимизм, твоя любовь к жизни? Ты не имеешь права думать о смерти, после всего того что перенес и пережил. Возьми себя в руки, Лабуд, оставь мрачные мысли, поверь в себя. И знай, что я всегда с тобой, всегда помогу в трудную минуту. Вспомни, как ты любил говорить: «Сильнее смерти только сама жизнь». Разве не так?

Сухие горячие губы Лабуда на мгновение ожили, слившись в поцелуе с желанными устами Горданы. Она закрыла глаза, припала к его груди, голова у нее закружилась, и ей показалось, что земля ушла у нее из-под ног и что она падает в бездонную пропасть. Все исчезло, остался лишь какой-то далекий голос, голос прошлого, на зов которого она не могла не откликнуться.

…Это случилось давно, ой как давно, еще в самом начале войны, когда со всех сторон партизанам угрожала смерть. Люди жили как бы на грани между страхом смерти и надеждой остаться в живых. Что перетягивало, то и определяло поведение человека. Лабуд понимал, что если страх поражения и смерти завладеет мыслями бойцов, то борьбе конец, все будет кончено с ними. И чтобы хоть как-то избежать или хотя бы отсрочить нависшую катастрофу, Лабуд взбунтовался против смерти, как бунтуют люди против неправды. Он не верил в бессмертие, но именно поэтому и не хотел умирать. По отношению к смерти, как и по отношению ко всей окружающей его действительности, у Лабуда было свое мнение, которое он провозглашал открыто и убедительно.

— Смерть? — с насмешкой и вызовом восклицал он. — Да это же глупо и наивно, ребята, думать о ней! Какие вы герои, если будете трястись перед каждым дьяволенком! Запрещаю вам до конца воины не только говорить, но и думать о таких вещах. У нас нет, ни времени, ни сил поддаваться страху. Разве без нас мало людей погибает? Нет, нет, сейчас я не имею права погибнуть, мне недосуг, у меня много дел. Как вы думаете, — продолжал он рассуждать, обращаясь к бойцам, — принимается в расчет моя занятость или нет? Конечно, принимается. А подумали ли вы над тем, что будете делать, если меня вдруг продырявит пуля? Кто тогда будет командиром, ну-ка, поднимите руки, у кого какие есть предложения? А может быть, имеются добровольцы на мое место? Нет? Ну вот и хорошо. Я так и думал, что среди вас на мое место любителей не найдется. Таким образом, сами видите, что если бы я даже и хотел, то все равно не имел бы права умереть.

Бойцы смеялись шуткам своего командира. И в этом разномастном гаме сухих, глухих, натужных мужских голосов Лабуд вдруг различил нежный и звонкий голосок, напоминавший журчание горного ручейка. Он принадлежал молодой девушке с черными большими глазами, густыми прямыми бровями и длинными ресницами, которая не сводила с Лабуда своего взгляда. Лабуд даже подумал, как это случилось, что он до сих пор не обращал внимания на такую девушку и даже избегал ее?..

Незаметно изменив тон и манеру речи, Лабуд продолжал:

— Вчера, например, у меня была возможность отдать богу душу, но я передумал. Налетели на меня стервятники со всех сторон, загикали: «Коммунист, капут, сдавайся!» К счастью, я про вас вспомнил: пропадут, думаю, без меня. И подпустил их поближе, а сам гранату приготовил. Они так и остались там лежать, а я, как видите, ничего. — «Да и как можно умереть, когда перед тобой такая краса, — подумал он про себя, бросая взгляд в сторону ротной санитарки. — Какие губы, какое прекрасное лицо!» — Так я решил со смертью подождать до конца войны. А там видно будет. Пока же каждому должно быть ясно, что фашисты еще не изобрели оружия, которым могли бы нас уничтожить. Что касается винтовок, бомб, да и гранат, то этим нас не возьмешь, мы не из пугливых. Пусть придумывают что-либо поновее, но не забывают, что и новое оружие обернется против них. Это уж точно. Коммунистов не так-то просто уничтожить. Нам и на этом свете неплохо, жить можно…

— Послушай-ка, Лабуд, ты все о коммунистах толкуешь, будто вам одним жить хочется, — неожиданно прервал его Влада Зечевич. — А что делать нам, бедным, кто не в партии?

— Вам, — усмехнулся Лабуд, — ничего не остается, кроме одного: кто не хочет умирать, пусть вступает в партию. Другого выхода я не вижу.

Влада Зечевич задумался, опустив голову, но в его взгляде читалось недоверие. Лабуд хорошо знал, как долго Влада не может решиться вступить в партию. Этот вопрос был сложным не только для него, но и для большинства сельской молодежи, которая психологически еще не была готова сделать решительный поворот в своей судьбе. Лабуд хорошо знал Зечевича, как и те обстоятельства, которые удерживали его на определенном расстоянии от коммунистической партии. Оба они были из крестьян, вместе росли, были сверстниками и старыми товарищами, а кроме того, вместе служили в одном полку, отбывая военную службу.