— Но я мог передумать.

— Возможно. Но где гарантия, что ты снова не передумаешь, когда обстановка потребует пожертвовать собственной жизнью? — ответил ему Лабуд. Их глаза встретились, и Лабуд понял, что он был несправедлив и незаслуженно обидел Лолича. — Извини, я погорячился, — сказал Лабуд. — Не можем же мы все пойти на это задание. Ты останешься за командира роты до моего возвращения. А сейчас мне надо спешить. Нам понадобится немецкая и, на всякий случай, полицейская форма. Поэтому возвращайся в роту и приготовь нам все это. Кроме того, направь несколько человек в обоз, пусть приведут нам лошадей. Сразу после обеда мы отправимся.

День, с утра солнечный и ясный, к обеду стал хмуриться. Солнце скрылось за громадными облаками, которые вырастали словно из земли. Переодетая в немецкую форму и вооруженная самым лучшим оружием, какое удалось найти, группа Лабуда после обеда покинула расположение роты. Настроение у всех было приподнятое. Они двинулись проселочной дорогой, обходя деревни, чтобы не наткнуться на четников. Лабуд шел впереди и выполнял роль разведчика. Ехали без остановок. Тишина, стоявшая вокруг, не внушала Лабуду доверия. Озадачило его и напутствие комиссара, который на прощание сказал: «Милан, будь осторожен. Мины и динамит привезут немцы. Смотри не наделай глупостей».

К вечеру группа вышла к дому лесника в Дучинском Гае. Дом был полуразрушен и разграблен. Вместо окон и дверей зияли черные дыры, крыша была разобрана. Лабуд приказал коней укрыть в лесу в стороне от дороги, а бойцам расположиться в засаде за холмиком недалеко от дома.

Примерно через час, когда уже стемнело, на дороге послышался шум автомобильного мотора. Партизаны насторожились, готовые к любой неожиданности. Автомобиль медленно приближался, с трудом пробираясь по грязной дороге. Вот он остановился и трижды мигнул фарами. Лабуд вышел из-за укрытия и ответил тремя вспышками карманного фонарика. После этого от автомобиля отделилась женская фигура и направилась в сторону партизан. Когда она подошла на расстояние нескольких шагов, Лабуд направил ей в лицо свет своего фонарика и остолбенел: перед ним стояла его родная сестра, одетая в пальто из немецкого материала защитного цвета и обутая в резиновые сапоги. Не в силах произнести ни слова, Лабуд резко взял девушку за руки и привлек к себе.

— Что это такое, я не на свидание пришла! — возмутилась девушка, пытаясь вырваться из объятий.

— Златия, это же я, — произнес наконец Лабуд, еще сильнее обнимая сестру.

Девушка резким движением освободилась от объятий и заслонила лицо от света ладонью. Она все еще не узнавала брата. С той поры, как они расстались, у Лабуда изменился не только голос, но и весь облик. Он так похудел и осунулся, что даже стал казаться ниже ростом.

— Это же я, Милан, неужели не узнаешь?

Златия смотрела на брата широко раскрытыми от удивления глазами.

— Братец, откуда ты здесь? Мы думали, ты ушел в Боснию.

— Скоро уйдем, но пока здесь еще имеются кое-какие дела.

— Это на тебя похоже. Ты не можешь без дела. Всегда чем-нибудь занят.

— Я ни при чем, такова жизнь. Как видно, ты тоже не сидишь сложа руки.

Златия улыбнулась. Она все еще переживала неожиданную встречу, которая казалась ей фантастичной и невероятной.

— А где мама, ты знаешь? — спросил он. — Я был дома, на селе. Тебе туда лучше не показываться.

— Мне сейчас не до этого, — ответила она. — А за маму не беспокойся. Она занята своим делом, мы своим. Ты себя береги.

— Действительно, каждому свое. — Он вспомнил вчерашний разговор с придурковатым Перой Банковичем и спросил: — Злата, верно ли мне сказали, что ты служишь у немцев?

— Да, Милан, тебе сказали правду, — ответила она с улыбкой. — Разве не видишь, что я прибыла повидаться с тобой на их машине. Ничего не поделаешь, — вздохнула Златия, — выполняю задание Окружного комитета партии. А как бы я хотела быть вместе с вами!

Лабуд еще раз обнял и поцеловал сестру. Теперь он видел, что она уже совсем не такая, какой запомнилась ему в последний раз. Тогда, в шестнадцать лет, она была полной и крепкой, и, когда они в шутку боролись, ему приходилось трудновато, так как она отчаянно сопротивлялась. Сейчас от прежней Златы осталась одна тень.

— Как я счастлив, что ты с нами, — сердечно сказал он сестре.

— Иначе и быть не могло. Сам знаешь, что я всегда думала так же, как и ты. За меня не беспокойся, я сделаю все, чтобы выполнить задание партии.

— Не боишься? Страшно, наверно, жить среди этих зверей?

— Что из того? Сейчас везде страшно. И у вас в отряде тоже.

Она провела кончиками пальцев по его щекам, как бы проверяя, насколько сильно он похудел, и вызвала у него целый ворох воспоминаний об их довоенной жизни.

— Когда увидишь маму, передай, чтобы обо мне не беспокоилась, — сказал Лабуд, прощаясь. — Со мной ничего не случится. Я уверен, что все выдержу и одолею.

У их ног лежали противотанковые мины и ящик с динамитом. Над головами мирно дремали ветви дуба. Они тоже замолчали на минуту. Лабуд чувствовал, что это была их последняя встреча.