— Он говорит, что еще не готов в партию. И взвод не хочет принимать, дескать, образования необходимого не имеет.

— Зато у него природный талант. Если будет отказываться, пошли его ко мне. Кстати, у тебя ведь тоже нет среднего образования?

— Имею четыре класса начальной школы и шесть месяцев университета в тюремной камере, — ответил Лабуд. — Плюс пять лет подпольной партийной работы.

— С таким образованием в партизанском войске можно бригадой командовать, — заметил Шумадинец.

— Правильно, комиссар, — поддержал его командир отряда. — Послушайте, кажется, немцы проснулись. Пора расходиться по ротам.

Когда Лабуд и командир отряда вышли с мельницы, на высоте стали рваться гранаты. Небо на востоке светлело. Наступал новый день, полный тревоги и неизвестности. Беженцы, напуганные огнем орудий и минометов, поспешно гасили костры, собирали свои жалкие пожитки и уходили на север, в сторону леса. У костра, где Лабуд минут двадцать назад пил кофе, сидела лишь женщина, склонившаяся над больным ребенком, завернутым в отцовскую шинель.

Высота за несколько минут превратилась в кипящий гейзер. Воздух наполнился смрадом порохового дыма. Канонада становилась все сильнее, но немцы еще не переходили в атаку.

Лучи солнца, поднявшегося из-за горизонта, терялись в густом дыму. Лес, едва пришедший в себя за время ночной тишины, вновь задышал тяжело, как взбесившийся океан, принимая на себя грохот разрывов снарядов и свист пуль. На возвышении около лесочка лежал Зечевич, прильнув к ручному пулемету. Лабуд взглянул в его сторону и поразился выражению лица Зечевича, которое одновременно было и напряженным и оживленным.

— Молодец, Влада, что вовремя вернулся, — сказал Лабуд, опускаясь на бруствер окопа.

— Неужели подумал, что я могу не вернуться? — Он резко повернулся к Лабуду, и лицо его приняло обиженное выражение.

— Да нет, что ты! Я верю тебе. Решил предложить тебе взвод. Об этом я уже договорился с комиссаром.

Зечевич грустно улыбнулся.

— Милан, я просил не заводить об этом разговор.

— Очень жаль, Влада, — после небольшой паузы произнес Лабуд, а затем продолжил: — Тогда бери отделение Лолича, а он станет командиром взвода.

Зечевич задумался.

— Раз ты так навалился, ладно, согласен. Но ты же знаешь, что я всегда предпочитал не отвечать за других, — нервозно подчеркнул он.

Влада глубоко вздохнул и, как рассердившееся дитя, опустил глаза и низко наклонил голову. Лабуд видел, как у него подергивались скулы, хотел было сказать ему что-то, но передумал. Видно, у Влады был неприятный разговор с женой. Всякий раз после встречи с Еленой Влада долго ходил сам не свой, хотя вообще-то он отличался уравновешенностью.

— Если не выдержим атаки немцев, я дам сигнал к отступлению, — сказал Лабуд.

— Может быть, до этого дело не дойдет? Сегодня их огонь заметно слабее, чем был вчера.

Лабуд кивнул в знак согласия и поспешил на другой фланг. Над его головой взвизгивали пули, секли ветки на деревьях и вместе с ними падали на землю. Бойцы лежали в неглубоких окопах или просто на земле в естественных выемках, укрывались за деревьями.

Стрельба усиливалась. Со стороны Дучинских рудников начали бить минометы. Заговорили автоматы. Они тявкали, как испуганные лисицы. Небо очистилось от облаков, и лишь хлопья порохового дыма ползли над землей. Со стороны Космая светило солнце, и каждый его луч рассыпался на мириады искр в холодных кристаллах белого инея. Солнце, похожее на торжественный факел, пламенело и окрашивало землю в красноватые тона. Ветки деревьев слезились таявшим инеем. Одна капля упала Маричу на щеку и заставила его очнуться. Он зашевелился, протер глаза. Ему показалось, что он спал долго, так как с трудом приходил в себя. Вдруг он увидел, что из леса на той стороне реки показалась цепь немецких солдат. Они двигались ускоренным шагом. Солнечные лучи ярко вспыхивали на металлических частях их снаряжения, на касках и автоматах.

— Влада, смотри, идут! — воскликнул Марич несколько испуганно. — Чего ждешь? Сейчас самая пора ударить из пулемета.

— Отсюда мы их больше напугаем, — ответил Влада, не отрывая глаз от немцев. — Пусть подойдут поближе.

— Они и так недалеко.

Всегда, завидев противника, Марич сначала ощущал страх. Но как только враг приближался на расстояние броска гранаты, страх у юноши проходил, и он не мог объяснить, почему так получалось. «Почему Влада медлит, почему все наши молчат?» — беспокоился Марич. Указательный палец, который он держал на спусковом крючке, дрожал.

Немцы уже перешли через речку, и условной границы между ними и партизанами больше не существовало. Теперь их разделяло открытое пространство метров в двести, не более. Марич кипел от возбуждения. Прямо на него шел высокий сухопарый немец с ручным пулеметом на изготовку. Он делал короткие остановки и, не целясь, стрелял небольшими очередями. Разрывные пули с треском взрывались в кроне деревьев.

— Влада, не трогай пулеметчика, я беру его на себя, — тихо произнес Марич и только сейчас заметил, что у него стучат зубы. Ему нестерпимо хотелось выстрелить, возможно; чтобы прогнать страх.