— Ну, ты уже дома? — спросила его Катица Бабич, которая после гибели Стевы исполняла должность комиссара роты. Сейчас она вернулась к себе на квартиру после беседы с бойцами.

— Не совсем еще, но близко. Наша деревня по ту сторону Космая.

— Почему ты не попросишь у командира разрешения отлучиться домой.

— Ты что, гонишь меня в пасть к четникам?

— Можешь взять с собой один взвод, заодно проведи разведку.

— Я думал об этом, да неудобно… Люди и так устали.

— Устали, конечно, но я на твоем месте не выдержала бы. Все равно бы пошла, хоть черту в зубы.

— А я и не знал, что ты такая храбрая, — рассмеялся Космаец.

— А почему бы и нет? Не люблю трусов.

— К сожалению, все мы не можем стать героями.

— И я тоже так думаю, — Катица искоса взглянула на Космайца и усмехнулась в каком-то непонятном волнении. — Знаешь что мне сказал сегодня Дачич после беседы? Будто Остойич намеренно упустил того крестьянина, которого арестовал Симич.

— Вое, что услышишь от Дачича, мотай на ус и делай наоборот, — посоветовал Космаец. — Ах, да, я и забыл, что у тебя нет усов!.. — тут же спохватился он.

— Зато у нашего нового комиссара усов хватит на целый батальон, — тоже с улыбкой ответила Катица.

— Да разве комиссар может быть без усов?

— Ты хочешь сказать, что я не могу быть комиссаром?

— Ты почти точно поняла меня.

— И откуда у тебя такие выводы?

— Вот услышала от Дачича какую-то сплетню и готова ей поверить… Вспомни, как нас встретил его отец, и сама…

— А ты привык всех людей мерить одним аршином.

— Война меня многому научила.

— Могут ведь быть исключения.

— Жаль мне, что ты так много видела в жизни и осталась такой наивной. В тебе сейчас соединяется женская мягкость и комиссарский гуманизм, и если ты не изменишься, это будет очень тебе мешать. Я прошу тебя, останься женщиной и сделайся комиссаром, настоящим комиссаром. Вспомни, в прошлом году, когда мы были в Бании, к нам в роту пришел комиссар. Помнишь? Я всегда вспоминаю его слова: «Комиссара бойцы должны любить в два раза больше, чем мать, и бояться в два раза больше, чем отца», а я еще добавлю: «Комиссару должны верить больше, чем самим себе».

— Раде, — Катица заглянула ему в глаза, — знаешь, я тебя не узнаю.

— Напрасно.

— Скажи правду, какая муха тебя сегодня укусила?

— Ее зовут Катица, мотылек, комиссар второй роты пролетеров, мой правый глаз и левая рука. — Космаец засмеялся и, заметив, как сошлись у переносицы густые брови девушки, весело шепнул ей: — Наша жизнь только еще начинается, а ты уже хмуришься. Что же с тобой будет под старость?

— Ничего умнее ты не мог выдумать?

— Мне некогда думать, воевать надо.

— Удивляюсь, как это я тебя полюбила.

— Меня тоже удивляет, только я помалкиваю.

— Боишься сказать?

— Ты очень обидчивая.

— Я и не знала.

— Да.

— А ты?

Космаец пожал плечами.

— Эх, Раде, Раде, — вздохнула Катица, — ты вроде раны, от которой человек не умирает, но и жить она тоже не дает.

Они замолчали. Раде еще раз бросил взгляд на затуманившийся Космай. Катица отошла на несколько шагов, поднялась на крылечко и остановилась у дверей, где расположилась канцелярия, потом вернулась назад и шепнула на ухо потпоручнику, чтобы не слышали бойцы:

— После ужина соберем партийное собрание, комиссар батальона обещал прийти познакомиться с коммунистами.

— Хорошо, что ты мне сказала, я иду проверять сторожевое охранение и предупрежу Симича.

Космаец не успел сесть на коня, как со стороны Космая затрещали винтовки, застрочил пулемет, а через минуту ему ответили с другой стороны. Шла перестрелка, это мог понять даже малоопытный боец. Партизаны без команды схватились за оружие и побежали за командиром роты туда, где сторожевое охранение вело бой. Разорвалось несколько гранат. Послышались крики. Космаец хлестнул коня и, перескочив через плетень, вылетел в открытое поле. Лошадь проваливалась в густую грязь пашни, пошла медленнее. Несколько бойцов обогнали командира. Первым бежал с пулеметом Звонара, в нескольких шагах за ним Остойич. Один из бойцов тащил на спине сумку санитарки. Десанка бежала без туфель, в коротких мужских шерстяных чулках, подвязанных завязками.

На пашне бойцы вытянулись в стрелковую цепь, выбрались на утоптанную ногами стерню и сквозь низкие кусты выбежали на косу, где стояло сторожевое охранение. Неприятеля уже не было, только на поляне чернело несколько трупов. В глубокой промоине на круглом валуне сидел Симич, а перед ним стоял связанный четник. Спутанная рыжая борода падала на грудь, длинные пшеничные волосы спускались по плечам. Воспаленные заспанные глаза злобно смотрели на партизан. На четнике были новые немецкие башмаки и суконный гунь, обшитый шнурками. На цепочке для часов поблескивал медальон с черепом и скрещенными костями.