– Ребята!
– неожиданно сказал он.
– Вожаку неудобно ходить без оружия!
– И, вынув из кармана старый ножик с костяной ручкой, великодушно протянул его вожаку.
– На, Габдулла, бери!

Вожак и бегун замерли от удивления, глаза их раскрылись широко и впились в нож. Вот это да!

– Откуда ты взял ото?
– с испугом спросил Габдулла.

– Не спрашивай! Дают - бери!
– засмеялся Вазир.

Но вожак не спешил взять подарок. Да, ножик поправился ему, очень понравился! И он уже было протянул за ним руку, но удерживала смутная мысль: "Не по ошибке ли попала к Вазиру такая замечательная штука?" Он вспомнил, что в руки отого меткого стрелка нет-нет да попадали "нечаянно" кой-какие вещички.

– Откуда взял, говори правду. Иначе и копчиком пальца не прикоснусь к твоему ножику!
– строго сказал он.

– Какую еще тебе правду?.. Раз дают, бери!

– Нет, так я не возьму! Тебя спрашивают: откуда взял?

Вазир осекся:

– Откуда - спрашиваешь... Если правду сказать...

– Что, если сказать правду?

– А то, что если сказать правду, то я его стянул из сумки Шарифуллы-агай, - решился наконец Вазир и, почувствовав, что сказал не то, тревожно спросил: - Что, разве не нравится?

В глазах рассерженного Габдуллы сверкнули недобрые огоньки.

– Украл?
– удивленно и гневно воскликнул он и, оттолкнув Айдара, шагнул к Вазиру.
– Украл, что ли, собачья шкура?!

– Не украл, а вытащил. Так ведь из сумки ручка торчала...
– лепетал Вазир, отступая назад.

Но Габдулла, размахнувшись, ударил его по щеке.

– Вор!

Он размахнулся еще раз, но Айдар удержал его.

– Не марай рук!
– с презрением сказал он. Вожак тяжело перевел дух и, указывая на Вазира,

объявил свой второй приказ:

– За то, что Вазир украл у пастуха ножик с костяной рукояткой, исключить его из нашего "Таганка", не считать его нашим товарищем, не подавать ему руки, не вступать с ним в разговоры! Позор!

– Позор вору!
– повторил Айдар.

Вазир точно свалился с неба на землю. От его радостного настроения не осталось и следа. Низко опустив голову, он смотрел на жуканавозника, который медленно вылез из своей норки и, оглядевшись, не спеша пополз своей дорогой. Дела жука были куда лучше, чем у Вазира. Прохладный вечерний ветер теребил лохмотья рубашки Вазира, со лба, оставляя грязные следы, струился пот, покрасневшие веки часто-часто моргали. Только большая белая пуговица па уцелевшем воротнике спокойно держалась на своем обычном месте. Она была единственной светлой точкой па всем его теле. На Вазира жалко было смотреть, но в закаленных сердцах его товарищей не было места для жалости, и твердое решение вожака осталось непреклонным.

В этот вечер над опальной головой Вазира прозвучал и третий суровый приказ: ножик немедлепно вернуть хозяину Шарифулле и, упав к его ногам, просить прощения. Если Вазир этого не сделает, то по всему аулу распространить позорное прозвище - вор!

И вожак безжалостно повторил:

– Вазир - вор! Никто из нас не подаст ему больше руки, никто не вступит с ним в разговоры.

И двое из "Таганка", резко повернувшись, пошли домой. Третья опора "Таганка", несчастный Вазир, остался один-одинешенек. Уже совсем сгустились сумерки, а он все еще стоял и думал о своей беде. Последний наказ вожака - немедленно верпуть нож его хозяину - ставил Вазира в особенно трудное положение. Если б завтра был конец света, он, наверное, и не подумал бы исполнять его, но конца света не предвиделось, и, постояв еще немного, Вазир медленно поплелся на ферму. Как раз в это время, закончив работу, пастух Шарифулла-агай возвращался домой. Они встретились на дороге.

– Агай, - робко сказал Вазир.
– Вот ваш ножик... я нашел его на склоне Кукрэк-тау...

У Вазира не хватило смелости сказать правду и попросить прощения. Но пастух ничего этою не знал и очень обрадовался.

– Вот молодец! Спасибо тебе! Ты честный человек, - сказал Шарифулла.

В старину говорили: "Одно спасибо спасает от тысячи бед". Но ни похвала Шарифуллы, ни его "спасибо" не спасли Вазира от его главной беды - потери товарищей.

ДОМАШНИЕ ДЕЛА

Теперь заглянем домой к мальчикам. С кого же начать? Начнем с вожака. А то еще обидится.

В семье у Габдуллы трое. Мать его работает дояркой, и с самого начала лета она уехала на летнее пастбище. Габ-дулла остался вдвоем с бабушкой Нагимой. Отец мальчика погиб на войне, и до сих пор еще в селе вспоминают гармониста Мухаммеда.

Страшная бумага об отце пришла за две недели до окончания войны. Там было написано: "Геройски погиб в бою за Родину". Мама и бабушка долго плакали, не осушая глаз, потом они совсем притихли, и бывало так, что за долгий день никто из них не говорил ни слова. Тогда Габдулле не было еще и семи лет, но он своим маленьким сердечком чувствовал, какое большое несчастье вошло к ним в дом, и не мешал взрослым по-своему переживать тяжелое горе.

Накинув на себя старую отцовскую стеганку, долгими часами сидел он на камне у ворот. Весна в том году пришла теплая. Еще до конца апреля зазеленела трава, запели птицы, в озерах заиграли белые сорожки. Женщины, проходя по улице, на минутку останавливались около дома Габдуллы и, глядя на мальчика, тихо перешептывались между собой: "Бедненький..." А некоторые концом рукава потихоньку вытирали слезы. Габдулла еще плохо понимал, что такое отец. И все-таки в душу ребенка закрадывалась глубокая, неосознаппая печаль. Потом, спустя некоторое время, пришла медаль Мухаммеда "За отвагу". Ее прислали фронтовые товарищи. И теперь вот уже шестой год бабушка Нагима каждый четверг до блеска чистит эту медаль и снова прикрепляет ее под карточкой сына, которая висит над комодом в почерневшей раме.