Шкаф. Стул. Диван у стены, поставленный явно не для пациента. Столик. Тумба. Ноут на тумбе. И забытая шляпка на высокой вешалке.

Неудобно.

Но Марика тихо всхлипнула и, повернув руку, сказала:

— Горячий…

Вода во флаконе мало того, что нагрелась, как, собственно говоря, ей и положено, так еще и засветилась, слабо, но отчетливо.

— Значит, это он? — говорила я почему-то шепотом. Да и Свята здесь вдруг стала словно бы меньше. И не такой яркой.

Марика не услышала.

Она сделала шаг.

И еще один.

И третий, оказавшись у кровати. Парень, на ней лежавший, когда-то был рыж, такой уже привычной масти, но теперь его коротко остригли, и рыжина поблекла, а еще в ней появились седые прядки.

Резкие черты лица.

Характерная худоба истончившихся мышц, когда кажется, что кожа обтягивает кости. И полупрозрачная маска скрывает лицо.

— Я пришла, — сказала Марика. — Слышишь?

Приборы.

Провода. Экраны. Характерное попискивание.

— А дальше что? — Марика повернулась ко мне. — Он ведь должен проснуться… должен бы…

Она осторожно взяла парня за руку. Ладонь его оказалась огромной, и я поняла, что и сам Дивьян довольно высок.

— Он такой… тут теплый, а там почти холодный.

Марика гладила его ладонь, но пальцы оставались неподвижными.

— Может… может, его поцеловать? — робко поинтересовалась она.

Вот сомневаюсь, что в данном случае поможет.

— Не знаю, он ведь на аппарате.

И тот гудит. А грудь парня поднимается.

И опускается.

Поднимается…

Думай, Яна, думай… решай. Потому что времени немного. Сигналки явно ставили не просто так, а значит, пару минут и здесь появится Цисковская, которая совершенно точно к экспериментам расположена не будет.

Да и в целом…

— Мне надо позвонить, — я вытащила телефон и с облегчением убедилась, что связь-таки присутствует. — Потому что… тут все сложно.

Цисковская влетела в палату, толкнув дверь так, что та едва о стену не бахнулась.

— Что здесь происходит…

Ничего.

Особенного.

Марика подвинула стул поближе, да так и сидела, держа суженого за руку. Тот по-прежнему не подавал признаков жизни, что с его стороны было полным свинством. Свята подпирала стену.

А я пыталась понять, как оно все вышло.

Итак, что Горислав не полез бы в чащу да еще с другом, тут и думать нечего. Отправились они… куда? К болоту какому-то. Зачем? Искать исчезнувший город. И не могло ли статься, что это то самое болото, которое некогда было озером, город поглотившим?

И там, на этом озере-болоте что-то да произошло.

Что-то такое, что выкинуло парней в рощу. Горислав очнулся, а Дивьян нет. Зато Марика, проведя старый обряд… приоткрыла дорогу? Так? Для кого? Для чего?

Для души.

Логично?

— Что, повторяю, здесь происходит?! — голос Цисковской звенел от ярости.

— Ничего. Мы вот Дива проведать пришли, — Свята, кажется, нисколько не испугалась.

— Кто вас вообще пустил?!

— Никто, — Свята выдержала взгляд ведьмы. — Мы сами пустились.

— Немедленно покиньте палату! — а вот Цисковская сорвалась на визг, правда, тотчас взяла себя в руки. Она сделала глубокий вдох. Глаза прикрыла, смиряя ярость и заговорила иным, спокойным тоном. — Ему хуже. И ваше присутствие может…

Парень сделал глубокий вдох и открыл-таки глаза.

Золотые.

Мать мою… прости, мама, но я в жизни не видела золотых глаз.

— Див! — взвизгнула Свята. — Он… он…

Он закрыл глаза.

Запикали приборы, заставив Цисковскую позабыть о нас и броситься к парню.

— Тихо, — я оттащила Святу, которая явно готова была помогать, хотя о помощи её никто не просил. — Не мешай ей.

Сила целительницы ощущалась горьким ветром. Она клубилась, обнимая, ощупывая Дивьяна, который снова лежал смирно, будто и не было ничего.

Смолкли приборы.

И…

— Ты, — Цисковская повернулась ко мне. — Подойди. Будешь ассистировать.

Что?

Да она в своем уме…

— Момент, — Цисковская почувствовала мое смятение. — Нельзя упустить. Это важно. Просто держи.