Света была ростом примерно метр шестьдесят. Схватилась за локоть, выставленный Фоминым, и почти повисла на нем. Спускались под небольшим уклоном. Впереди была накатанная ледовая дорожка, и девушка бросила Вовку на произвол судьбы и, чуть разбежавшись, на валенках, покатилась по льду. Упала в конце и весело засмеялась, зазвенела колокольчиками. Беда.

Дорожки такие до ее дома еще несколько раз попадались, и каждый раз Света бежала прокатиться и почти каждый раз падала, Вовка бросался поднимать, в последний раз она специально дернула его на себя, и Фомин бухнулся сверху, припечатав хрупкое создание к тротуару. Света только пискнула. Их лица находились рядом совсем, и так и тянуло попробовать на вкус чуть розовые, без следов помады, губки.

– Молодые люди, тут ведь дети ходят! – проскрежетало над ними.

Встали, отряхиваясь, аж подскочили. Никаких детей рядом не было, стояла женщина в белом полушубке и укоризненно качала головой. Прохожие были, но далеко, и детей среди них не наблюдалось. «Облико морале».

Дом Светы находился как бы внутри двора из более высоких домов и даже не двора, чуть ли не парка. Высокие липы и березы. Липу с другим деревом зимой не спутаешь, она словно забыла сбросить свои цимозные зонтиковидные соцветия. Или свиристелей ждет, чтобы рассеять деток по окрестностям.

Они подошли к подъезду. В этом дворе-парке, чуть дальше вглубь, раздавались пьяные выкрики и даже свист. Вовка потянул Свету к двери от беды, а второй рукой стал нащупывать кастет в кармане, когда там метрах в тридцати грохнул выстрел, и крики смолкли. Потом бахнул еще один, и послышался шум разбегающихся людей и крик: «На помощь!»

– Быстрее заходи, дверь закроем, – дернула его Света.

– Товарищи, помогите, милиционер ранен! – раздалось одновременно со стороны двора.

Вовка задвинул девушку в подъезд и, надев кастет на пальцы, чуть согнувшись, от дерева к дереву двинулся на голос. Из-за толстого дерева, что было последним, Вовка выглянул с опаской. Метрах в пяти от него, перед скамейкой лежал на снегу человек в милицейском черном тулупе и рядом склонился другой, расстегивая пуговицы на тулупе лежащего. Больше не раздумывая, Фомин бросился к милиционерам.

– Что тут…

– Фомин? Вовка? Ты что тут делаешь? – к нему повернулся тот, что сидел и расстегивал полушубок.

Вовка обоих сразу узнал. Это были капитаны из соседней с ним комнаты, те самые, с которыми вскладчину суп варили. Лежал на земле капитан Семен со смешной фамилией Радостин, а склонился над раненым юрист первого класса Иван Третьяков.

– Ранен? – нагнулся над Семеном и Вовка, стал помогать расстегнуть полушубок.

– Наверное…

Твою ж налево! Не просто ранен, а очень хреново ранен. Явно в легкое. Из черного пятна на кителе пузырилась кровь, выталкиваемая наружу. Легкое прострелено.

– Иван, бери его за ноги, я под мышки подхвачу, тащим вон в тот подъезд. Нужно милицию и врачей вызвать, – Фомин подхватил раненого и потащил к Светиному подъезду. Ноги неуклюже, не попадая с Вовкой в ногу, тащил Третьяков. Уронил один раз.

– Ну, держи же! – прикрикнул на Ивана Фомин.

Света стояла, открыв дверь подъезда, и узкая полоска света указывала направление. Затащили и уложили на деревянный с облупившейся краской пол на лестничной клетке.

– Свет, вызывай милицию и врачей, – обернулся Вовка к девушке, которая стояла у него за спиной, прикрывая рот варежкой.

– У меня папа милиционер, – пискнула.

– Ну, так зови! Быстрее! – поторопил девушку Фомин.

Света, поскальзываясь на мокрых валенках, поскакала на второй этаж и забарабанила там в дверь.

Вдвоем с Третьяковым они расстегнули на капитане и китель, через гимнастерку продолжала пузыриться кровь.

– Зажми рану пальцем, – гаркнул на побелевшего прокурора Фомин и стал стучаться в ближайшую квартиру.

Тишина. Вовка перешел к следующей. Там открыли сразу, словно за дверью стояли, женщина в свитере и с шалью на плечах. Даже старушка почти.

– Что случилось? – И пытается на цыпочки встать заглянуть через плечо Вовки в подъезд.

– У вас в доме врачей или медсестер не живет?

– Я врач!

– У нас милиционер раненый.

– Ох ты! Отойдите со света! – старушка отстранила Третьякова и склонилась над раненым. – Нож нужен! Парень, на кухне у меня… А, сама.

Бабушка бросила раненого и поспешила к себе в квартиру, вернулась с полотенцем и ножом.

В это время с верхнего этажа послышались грузные шаги, доски деревянных ступеней заскрипели. Спускающий, без сомнения, был милиционером. Он был в кофте, но при этом в милицейских галифе, синих с красным тонким лампасом. Сапог не было, вместо них обрезанные рыжие валенки.

– Что тут происходит. Кто старший? – голос у дядьки был начальственный. Вот тебе и Света, и кто же у нас «папа»?

– А вы кто? – оторвался от раненого на секунду Третьяков. – Вызвали милицию и «скорую»?

– Подполковник Россохин. Московский уголовный розыск. Вы кто?

– Юрист первого класса Третьяков Иван Федорович – учащийся Высшей школы милиции, – вытянулся прокурорский.

– А это? – «папа» подошел ближе к раненому. Из-за его плеча показалась зареванная почему-то физиономия Светы.