Мрамор и мозаика кругом. На стенах обнаженные фигуры мужчин и женщин в разных позах, имитирующие древние фрески. Красиво, необычно, стильно. Я надолго залипла, рассматривая откровенные сценки. Сделав свои дела и вымыв руки, я направилась на выход. Темнота в коридоре оглушила. Я почти ослепла, выйдя из ярко освещенной уборной. Прислонилась к стене, чтобы глаза немного привыкли. Очки я сегодня не надела, поэтому было сложно сосредоточиться, слева, в моем мире перед глазами находилась ярко освещенная улица Парижа и толпы гуляющих туристов.

Вдруг в конце коридора показалось два мужских силуэта, один повыше, другой пониже. Я прищурилась. Лиц было не видно – свет, идущий из зала, очерчивал лишь контуры. Мужчины шли шатающейся походкой, по всей видимости, упитые в хлам. Один что-то рассказывал заплетающимся языком, другой громко ржал. Быть может, если я тихонечко постою у стеночки, меня не заметят?

Не повезло, кажется, домины. Чем ближе они подходили, тем сильнее выделялась переливающаяся в темноте странная вышивка на их серебристых одеяниях. И угораздило же так вляпаться? Почему они пошли в этот коридор? С их стороны туалеты были гораздо ближе.

Пометавшись между желанием юркнуть назад в дамскую комнату или быстро прошмыгнуть мимо, я выбрала туалет. Но не успела сделать и шага.

– Стой! – один из них молниеносно оказался рядом и схватил меня за плечо, останавливая. – Это тебя я почуял там в зале? Ты кажешься знакомой, – голос домина звучал хрипло и невнятно, а перегар просто сбивал с ног. Его рука переместилась вниз, бесцеремонно легла на грудь и достаточно сильно ее сжала. Я испуганно дернулась, вырываясь.

И что значит, почуял? Унюхал, что ли?

– Иди, – повернулся он к своему дружку. А сам навалился на меня, вжимая всем телом в стену. – Я нашел себе интересную плебеечку.

– Развлекайся, – парень пониже развязно хохотнул и, шатаясь, побрел по коридору в мужской туалет.

Тело домина было жестким, твердым и тяжелым. Он навалился всей своей здоровенной тушей, прижимая грудью, ногами, бедрами, не давая не то, что вырваться из захвата, но даже какого-то пространства для маневра. Руки сразу же начали задирать юбку, колено втиснулось между бедер, с легкостью поднимая меня вверх. Какой же он сильный! И почему я поддалась на уговоры Авилы и надела платье вместо джинсов?

– Отпустите, – зло процедила сквозь зубы, отпихиваясь, – и уберите руки.

«Походу с прелюдией он решил не заморачиваться, как и с поцелуями», – скептически подумала я, чувствуя себя бабочкой, приколотой булавкой к стене. Я дергалась, брыкалась, отталкивала, шипела ругательства, но все бесполезно – сил вырваться не хватало, я лишь немного мешала ему сразу приступить к делу. Домину приходилось отвлекаться, чтобы фиксировать руки и ноги.

Неужели меня сейчас банально изнасилуют, как какую-то девку, в коридоре стоя у стены, и никто меня не защитит? В голове не укладывалось.

С насилием я никогда не сталкивалась и, наверное, росла тепличным цветочком. Жила припеваючи под крылышком папы и мамы, решавшими любые проблемы. Меня все любили и хвалили, в детском саду, в школе, дома. Парни галантно ухаживали, не позволяя себе ни грубости, ни уж тем более какой-либо агрессии. Для меня шоком было то, что со мной сейчас делали, молча, цинично, жестко, против воли, не обращая внимание на сопротивление и твердое «нет». То есть, он вообще не считает меня за человека? Плебеечка, так он меня назвал?

– Пустите! – рявкнула я громко – ноль внимания. – Помогите! Кто-нибудь!

На меня пахнуло перегаром.

– Подойдешь к столику, я выпишу ремулу, – пробормотал он, едва выговаривая слова заплетающимся языком. Я с трудом поняла, что он имеет в виду. Походу чек или плату, от слова ремунеративо – вознаграждение.

Меня что, сейчас сравняли с проституткой, берущей деньги за секс?! Я принялась отпихиваться еще яростнее.

Я ненавидела его в этот момент. Безликого, чужого, чуждого мужчину. Он обращался со мной, как с вещью, его не интересовала ни моя красота, ни ум, ни очарование. На моем месте в коридоре могла оказаться любая. Я была просто безликой куклой, которую он собирался использовать, как ему заблагорассудится. И никто не придет на помощь! А если кто и увидит – в лучшем случае прошмыгнет мимо, в худшем поможет меня придержать, чтобы не дергалась. Они же боги…

Нет, я не была девственницей, понимала что, куда и зачем. Но меня выворачивала наизнанку собственная беспомощность и неспособность защититься от самого жуткого унижения на свете, которое только может испытать женщина.

Нужно было что-то предпринимать и срочно – я уже ощутила его пальцы у себя между ног только не для того, чтобы подготовить, совсем нет. Для того, чтобы сорвать трусы. Раздался треск белья. «Вот так, Ксюшенька, тебя поимеют прямо возле туалета», – от бешенства помутилось в голове.