Майю не напрягало бы это, если бы ей не требовалось прямо сейчас объяснить всю систему пожизненного государственного кредитования человеку, который, похоже, последние лет двадцать провел где-то в ледяной избушке посреди вечной мерзлоты.

Глаза у Эль Греко темные и выразительные, пусть и непонятно, что именно они выражают. Изумление? Разочарование? Когда Майя прерывается, мутант какое-то время глядит на нее, а потом замечает:

– Вы живете в довольно специфичном мире. Ты так не думаешь?

«Что еще за „вы“»?» – раздраженно думает Майя.

Пробираясь сегодня по Городу Золотому – безо всякого оружия, – она, странное дело, чувствовала себя куда спокойнее. Солнца как с утра не было, так и не появилось, но слой облаков тонкий, и света вокруг достаточно. Дневной свет – немного непривычный, в нем все кажется совсем не таким четким, как в освещении молла. Но, так или иначе, она имеет возможность разглядеть Фриктаун во всем его беспощадном голом великолепии: груды мусора после вчерашнего, лужи сомнительных жидкостей, несколько вялых весельчаков все никак не закончат беседовать с кирпичными стенами, с закрытыми глазами приплясывать посреди пустой улицы и играть на варгане – если то, что делают с варганом, можно назвать игрой. Социотех окутывает этот район молла многозначительной аурой сладостного порока, атмосферой искушений и разврата распоследнейшей степени, но сейчас, днем, Майя видит, с кем тут приходится просыпаться – и это, по сути, ничуть не элитарная помойка на старом пустыре, только и всего.

Майя погружается в таинственный сумрак подворотни. Облетающие барбарисовые кусты днем смотрятся куда безобиднее. Она сто лет не видела барбариса и не может удержаться: отщипывает один кислый листочек и жует. Потом, набравшись решимости, шагает к подвальной двери.

Дверь закрыта.

Майя отступает, оглядывает фасад здания. Ага, есть еще одна дверь, на нормальной высоте. Оксана в сто-какой-то-там раз предупреждает о том, что, находясь на территории без покрытия, не рекомендуется заходить внутрь зданий, и Майя выключает звук. Придерживает дверь, но та все равно стукает у нее за спиной – кажется, оглушительно.

На лестнице ее не ждут ни грязные одеяла, ни набитые хламом сумки-тележки, ни штабели ресайкл-тары – ничего такого, с помощью чего принято обустраивать свое жилище в непокрытых кварталах. Если верить социотеху, а ему верят даже те, кто ему не верит – потому что, зараза, неощутимый, как радиация.

Она осторожно поднимается по темному пролету, доходит до первой площадки и озирается. Опять-таки, ничего страшного. Железных бочек с разожженными в них кострами, совокупляющихся прилюдно тел и пакетиков из-под орто не наблюдается. И очень тихо. На площадке – три дверных проема, хотя дверь есть только в одном. К ней прилеплен на монтажный скотч клочок бумаги. Шагнув поближе, Майя читает: «тебе сюда». И все.

Ну, ладно. Она дергает дверную ручку.

Теперь перед ней длинный коридор. Она делает два шага, заглядывает в первую по ходу движения комнату. В центре стоят, чуть повернутые друг к другу, два разномастных стула: деревянный цвета ореха, винтажный, и неожиданно новенький офисный. Больше в комнате нет ничего, кроме еще одного дверного проема.

– Пожалуйста, садись, – раздается из соседнего помещения. – Я буду через минуту.

Как будто бы дело происходило в офисе какой-то конторы, и ей предложили подождать в приемной, пока к ней не выйдет менеджер. Майя еще разок взвесила за и против. Опустилась на деревянный стул, который тут же невнятно на это пожаловался.

Ну и вот, теперь приходится отвечать на вопросы об отношении к миру, в котором они живут.

– Я привыкла, – бормочет Майя, что вообще-то не совсем правда.

– Это так? – Сидящий на стуле напротив Эль Греко словно читает ее мысли. – Когда среда так изменяется в пределах одной взрослой жизни, привыкнуть сложно.

Майе вспоминаются родители. Их поколению как промежуточному этапу тоже открыли какие-то слабенькие кредитные линии на пару направлений. Они не привыкли. Но родители никогда и не стараются привыкнуть, адаптироваться. Побрюзжать на тему «раньше гречка была вкуснее» – вот и все, на что их хватает.

– А что у вас в подвале? – край как искусно меняет тему она. – Почему вы не хотели, чтобы я туда…

– Да наркоманы у меня в подвале, – отмахивается Эль Греко. – Аддикты, если по-вашему. То есть они там не у меня, а сами у себя, но в любом случае – тебе вряд ли там понравилось бы. А вот ты – зачем ты в прошлый раз принесла с собой пистолет? Здесь настолько высокий уровень преступности?

Он спрашивает без раздражения, спокойно – можно бы даже, наверное, было сказать «по-доброму». Хотя кто его, мутанта, разберет. Майя вдруг чувствует, как на нее накатывает злость, тоже отбрасывает вежливость и огрызается:

– Почему ты меня-то спрашиваешь? Сам нездешний?

Кажется, она не сказала ничего смешного, но на губах у мутанта появляется слабая улыбка:

– Допустим. – Эль Греко одним плавным движением поднимается со своего стула. – Давай пройдемся.

Майя искренне не понимает, зачем, но они выходят из дома тем же путем, огибают его и движутся вдоль соседнего здания. До нее не сразу доходит, что внутри определенно кто-то есть. Какое-то шевеление в окнах. И пахнет горелым.

– Постоянные резиденты, – объясняет Эль Греко, снова читая ее мысли.