— Саган, — задумчиво протянула я, — а ведь Ложа знала обо всём, что тут творится. Или хотя бы подозревала. Они ведь не искали его.

— Возможно, и знала, — отозвался Старший Бог. — Но разве это сейчас важно?

— Сейчас? Нет. Я только не могу понять, если они знали обо всём, тогда почему написали в письме правду? Это ведь опасно отправлять студентов Академии в такое место.

— Опасно, — согласился мастер, — но у них не было другого выбора. Это была клятва Совета. Они обязаны были наградить победителя Состязания Стихий.

— И сделали это, — усмехнулась я, устраиваясь поудобнее в таких уютный мужских объятиях.

В тот вечер я все же пошла с Саганом на праздник, который устроили в Восточном Хастоу. Рекой лилась выпивка, горели на площади костры, звучали песни, а в воздухе витало счастье. Жрецы Храма Старшего Бога радовали людей магией, которая то осыпала танцующих светящейся пыльцой, то взрывалась в небе яркими цветами, а то и вовсе становилась полупрозрачными мотыльками, кружащимися вокруг костров.

Небо давно было бархатно-чёрным, когда меня поймала мама.

— Вы ведь завтра уезжаете.

— Сегодня, — поправила я её, бросая взгляд на тонкий серп луны. — Скорее всего, сразу после праздника. Нельзя тратить время. Почему ты отказалась?

Мой вопрос прозвучал с вызовом, а Маливика отвела взгляд:

— Я не могу отправиться с вами. Не могу бросить отца. Хоть ты мне скажи, что там было? Почему Беон так поступил?

Я вздохнула в ответ:

— Если бы я знала, мама. Если бы я только знала…

Она обняла меня, а рядом поленьями затрещал огромный костёр. Матушка не должна была почувствовать моей лжи, я наложила секундный блок на её искру. Не должна она знать всей той правды, что свалилась на меня. Она не переживёт. Не поймёт.

— Я вернусь за тобой и дедом, — пообещала, отстраняясь от мамы. — Ты ведь всегда хотела побывать в столице, — я подавила улыбкой надвигающиеся слезы, — я вам покажу Формэред. Это самый волшебный город.

— Нет, малышка, — она погладила меня по волосам, которые теперь навсегда останутся тёмно-синими, — мой отец не выдержит этого. Позволь ему дожить свой век тут, в его доме, где он и по сей день ждёт ту, что любит.

— Любовь не может быть такой жестокой, — бросила я и прикусила язык.

Мама грустно улыбнулась:

— Хорошо, что ты так думаешь. Я этому очень рада.

А голос её был таким грустным, что выдавал все её чувства: она тоже ждала. Ждала до тех пор, пока не перестала чувствовать его в живых. Может, и дед чувствовал, что Инлис жива?

Нет, я не хочу в это вникать.

Праздник продолжался. Люди, живущие столько лет в страхе, пели песни, пили эль и радовались тому, что опасность отступила. Нет, она не испарилась, но прибывшие чародеи подарили временное затишье. Как когда-то это сделала чародейка и колдун из Ложи.

Я даже танцевала. То хороводы с женщинами деревни, где всех в пляс вела моя матушка, то медленные танцы с Драфоком и Саганом под тихий плач лютни.

К утру, когда горизонт окрасился в мягкие оттенки розового, запели первые птицы, а люди засобирались по домам, будто хотели поспать несколько часов перед тем, как выйти в поле или покормить скотину.

А мы остались на площади вместе со старостой, его сестрой, которой оказалась та самая сухонькая остроносая старушка, и дочерью. Они вызвались проводить нас.

Вещи, собранные ещё до начала праздника, ждали нас в доме старосты. Саган с Драфоком вынесли сумки во двор и сгрузили возле небольшой покорёженной временем яблоньки.

Пока Саган разговаривал с главой деревни, а Бристиа что-то шёпотом втолковывала другу, мама подошла ко мне.

— Обещай, что будешь осторожна, — проговорила я до того, как она открыла рот.

— Вы ведь победили монстра, — на последнем слове её голос надломился.

Ей было очень тяжело.

Знать, что любимый человек жив, но не знать, где он. Прожить год недалеко от него, а потом узнать, что он умер от руки собственной дочери.

А мама будто услышала мои мысли. Она шагнула ко мне, обняла и прошептала на ухо:

— Я не виню тебя, дочка. И верю, что все, что вы сделали, было правильно. Просто мне тяжело, прости меня за эту слабость.

Я обняла её в ответ, зарылась носом в распущенные волосы, чувствуя тонкий аромат парфюма, которым она пользовалась в Табрунге:

— Чародейки плачут, мама, тебя обманула твоя мудрая знакомая. Слезы помогают справиться с болью. Приглушат её, а время вылечит.

Её плечи вздрогнули, но Маливика Селинер умела держать лицо. Она лишь тихо вздохнула, отстранилась и улыбнулась мне.