– А тебе не надоело? – спросил Мирон и вдруг зашарил ладонью по двери, отыскивая ручку.

– Ты куда? – удивился Юрий.

– К чертям собачьим, – ответил Мирон. – На метро! Так мы до самого утра никуда не приедем. Развелось драндулетов, по городу не проехать!

Он вывалился из кабины, грохнул дверцей и пошел, протискиваясь между стоявшими бампер к бамперу автомобилями, к сиявшей сквозь метель рубиновой букве "М" над полированным мрамором входом.

Юрий проводил его задумчивым взглядом. Позади заныли сигналы, он вздрогнул, увидел за сотканной из снега зыбкой завесой зеленый кошачий глаз светофора и рывком тронул машину с места. Рассказанная Мироном детективная история его нисколько не взволновала, и единственным чувством, которое он сейчас испытывал, было глубокое разочарование: ему опять, в который уже раз, подсунули пустышку. Внутри ярко раскрашенной копилки не оказалось ничего, кроме горки сухого мышиного помета. Это было в порядке вещей, но разочарование почему-то не проходило.

По субботам адвокат Андрей Никифорович Лузгин неизменно к десяти часам утра являлся в свою контору, но посетителей не принимал. В этот день он обычно занимался бумажной работой, приводил в порядок дела и готовился к предстоящим судебным заседаниям. К телефону он во время работы не подходил, а редких посетителей, которых не останавливала строчка в вывешенном на двери конторы расписании, где черным по белому значилось, что суббота – неприемный день, успешно заворачивала сидевшая на страже в приемной холеная и отменно вышколенная Зинаида Александровна.

Обо всем этом Зимин был прекрасно осведомлен, но дело его не терпело проволочек, и в полдень он остановил свою "вольво" напротив конторы. Серебристый четырехглазый "мерс" Лузгина стоял на своем обычном месте, уже припорошенный свежим снежком, и Зимин, увидев его, обрадовался: Андрей Никифорович был в конторе.

Он вошел в приемную и, разумеется, первым делом напоролся на секретаршу. Восхитительная и, несмотря на далеко не девичьи свои годы, все еще весьма соблазнительная Зинаида Александровна грациозно поднялась навстречу, норовя заслонить дверь кабинета своим великолепно оформленным бюстом. В ослепительной ее улыбке Зимин без труда прочел твердую решимость стоять до конца и в случае необходимости лечь костьми под заветной дверью, но не дать посетителю нарушить покой обожаемого шефа. Решимость эта заслуживала самой горячей похвалы, но Зимину сейчас было не до того, чтобы обращать внимание на препятствия в лице какой-то секретарши.

– Зинаида Александровна! – пропел он, ловко выхватывая из-за спины и вручая секретарше великолепную пунцовую розу на длинном стебле. – Вы, как всегда, ослепительны! Примите же в знак глубочайшего почтения, восхищения и прочая, и прочая... Словом, от верного поклонника, обожателя и ценителя. Вы еще не передумали? Ко мне, а? Если не секретарем, то хотя бы женой...

– Вы опасный тип, Семен Михайлович, – ответила Зинаида Александровна своим глубоким контральто, пристраивая розу в стоявшую наготове вазу с длинным узким горлом. – Вы способны вскружить голову даже такой опытной женщине, как я. Ведь вы женаты, кажется?

Зимин мысленно заскрипел зубами. Ему сейчас было не до флирта, но и просто обойти секретаршу не представлялось возможным.

– Вот именно, кажется, – сказал он. – Мы не виделись уже месяца три... или четыре? Я даже не представляю, где она сейчас живет. Иногда общаемся по телефону – в основном, когда у нее кончаются деньги. Но не будем о грустном! Поверьте, ради вас я готов принять ислам. Пойдете ко мне старшей женой? Любимой, а? Будете следить за порядком в гареме...

Насчет жены он, конечно, наврал, и секретарше это было отлично известно.

– Ах, Восток! – Зинаида Александровна томно закатила глаза и вздохнула, демонстрируя недурные актерские способности. – Знаете, Семен Михайлович, в предложении вашем мне чудится что-то заманчивое, романтически-порочное, но вы ведь это не всерьез? А вдруг я соглашусь?

– Так соглашайтесь же! – вскричал Зимин с поспешностью, которая была совершенно искренней и объяснялась его горячим желанием придушить Зинаиду Александровну голыми руками. – Что это такое, в самом деле: стоит только начать говорить людям чистую правду, как они перестают тебе верить! Кстати, ваш шеф сильно занят?

Лицо Зинаиды Александровны мгновенно переменилось. Секретарша продолжала улыбаться, но теперь ее улыбка казалась нарисованной на кирпичной стене. И даже не на кирпичной, пожалуй, а на бетонной, толщиной в полтора метра, способной выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда большого калибра.

– Ни-ни, – сказала Зинаида Александровна и для наглядности качнула из стороны в сторону наманикюренным указательным пальчиком. – Даже не думайте. При всем моем уважении к вам...

– А вы все-таки доложите, – тоже улыбаясь и тоже совсем не так, как минуту назад, с нажимом сказал Зимин. – Дело действительно очень важное и спешное, иначе я ни за что не позволил бы себе вот так врываться... В конце концов, правил без исключений не бывает! Я же не прошу впустить меня в кабинет, это действительно было бы хамство. Но доложить-то можно, ведь верно? Не примет – уйду. Ну, а вдруг да примет?

Холеное лицо Зинаиды Александровны изобразило сомнение и нерешительность, но она все-таки, хоть и с видимой неохотой, вышла из-за стола и двинулась к дверям кабинета. Взгляд Зимина невольно задержался на ее прямой спине, стройных бедрах и несколько суховатых, но очень красивых ногах. Зимин вдруг подумал: интересно, спит с ней Лузгин или нет? Было бы, наверное, неплохо проделать с этой опытной стервой то, что проделал со своей секретаршей Адреналин в тот незабываемый день, когда его выпустили из кутузки.