Услышав звук затормозившего возле дома автомобиля, я быстро встала, а отец взял меня за руку, как пациента, покидающего больницу, провел на лестничную площадку и помог спуститься по ступенькам. Молли, последовавшая за нами, мотнула головой в сторону водителя:

— Это Джо.

Тот кивнул и улыбнулся, потом помог мне сесть на переднее сиденье. Отец обошел джип, сел рядом и взял мою безвольную руку. Не помню, поблагодарила ли я Молли и водителя; через несколько минут я вновь оказалась в нашей кухне. Она выглядела для меня совершенно по-другому. Я стояла посередине, осматривая ее, словно никогда не видела прежде. Отец, помогавший мне снять пальто, мягко поинтересовался:

— Что такое, девочка? Что случилось? Что это на тебя нашло?

Я повернулась к нему и, как ребенок, бросилась в его объятия. Я плакала и плакала до тех пор, пока стала едва не задыхаться от собственных слез, пока он не начал просить, умолять меня остановиться, пока появившийся Сэм не стал поддерживать меня за голову, пока тетя Филлис не заявила: «Это пора прекратить. Сходи за доктором», пока Дон не попытался оттолкнуть брата и, схватив меня за плечо, не заорал: «Прекрати! Прекрати! Скажи, что случилось», пока не пришел доктор. И потом я погрузилась в некое подобие сна с большими цветными картинками, и, подобно нитке, которая то появлялась, то исчезала и отделяла один узор от другого, через этот цветной сон тянулась цепочка слов: «Мы должны поговорить, Кристина»… «Я люблю тебя»… «Ты — как звезда, сияющая на куче мусора»… Другие: «Пока я дышу — ты будешь мне нужна»… «Если смогу вырваться, буду здесь к семи».

Я лежала в постели неделю и не испытывала ни малейшего желания вставать. К жизни меня вернула Молли. Она навещала меня почти каждый день. Иногда она могла оставаться только на пять минут, поскольку, как она прямо говорила, мужчины, кордит [9] и купоны не оставляли ей времени даже сказать «Тпру! Приехали». Она садилась у меня в ногах, рассказывала о том, что будет делать после того, как война окончится и она сможет уйти с фабрики боеприпасов. А потом, подавшись ко мне, Молли вдруг заявила:

— И знаешь, Кристина, она окончится, все окончится. Жизнь не остановишь.

Я повернула голову на подушке, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Вот-вот, именно это ты и делаешь — смотришь на жизнь искоса. Знаешь, так не пойдет. Ты должна заново влиться в этот поток, — она придвинулась ко мне. — Послушай, Кристина, с тобой сыграли отвратительную шутку, но ты же не единственная, нет — клянусь Богом! Да ни в коем разе, и ты должна помнить об этом.

Мое лицо было таким же безжизненным, как и мой голос, когда я, глядя на нее, требовательно спросила:

— Да что ты знаешь об этом?

— Больше чем ты думаешь.

— Ничего ты не знаешь — одни догадки.

— Томми Тайлер — приятель Джо, а Джо — мой парень. Мы с ним как раз зашли в бар, когда ты подняла там шум. Нечего удивляться, что, после того как я привезла тебя к себе домой, Томми рассказал нам о твоих проблемах. Послушай, Кристина… — она накрыла ладонью мою руку, сжимавшую в горсти одеяло. — Мужики, они все одинаковые. Да я могла бы рассказать тебе такое, что у тебя волосы встали бы дыбом.

Я убрала руку; Молли выпрямилась и продолжила:

— Ладно, пусть будет по-твоему, но я сохранила вот это, — она открыла свою сумочку и достала одинарный газетный лист. — Это «Ревью» за прошлую субботу. Прочти хорошенько, и если это не изменит твоего мнения, тогда уже ничто не поможет, — она бросила лист на кровать, встала и уже более мягким тоном добавила — Приду завтра. Пока.

Я не ответила даже после того, как за ней закрылась дверь, не схватила газету, а лежала, глядя на нее, и желала, чтобы в ней было написано вовсе не то, что, я знала, там было — вовсе не то, что ослабило бы мою любовь к нему. Он был мертв, а я хотела сохранить о нем добрую память. Я медленно подтянула к себе газету. С фотографии на меня смотрело его лицо, вытянутое бледное лицо с темными глазами. Он был в форме, рядом с ним стояла женщина, тоже в форме — та самая, которую я видела тогда в доме полковника Финдлея. Под снимком была подпись: «Капитан ВВС Фоньер-Беллинг и миссис Фоньер-Беллинг. Фотография сделана в тот день, когда миссис Фоньер-Беллинг была удостоена награды за свои выдающиеся заслуги в Женской добровольной службе».

Я прочитала полторы колонки, медленно, словно снимая с газетного листа каждое слово. Мартин был племянником полковника Финдлея, он провел детство во Франции, поскольку его отец был французом по происхождению, но часть каникул проводил со своим дядей и кузинами. В июне 1940 года он женился на своей двоюродной сестре — их дружба началась еще в детские годы. За проявленный в боях героизм он также был награжден. Давая Мартину передышку от боевых операций, его перевели в Литтлборо, где он выполнял важную работу — обучал молодых пилотов. Во время одного из учебных полетов его самолет врезался в холм неподалеку от Брукерз-Фелл. Летчик-стажер также погиб.

Информация о Мартине занимала половину колонки. Вторая часть материала была посвящена миссис Фонтьер-Беллинг и ее деятельности в рядах Женской добровольной службы. В конце было упомянуто о том, что полковник передал свой особняк в распоряжение военных властей до конца войны и что, вернувшись на север Англии, миссис Фоньер-Беллинг сняла небольшой домик в Литтлборо. После войны она намеревалась поселиться с мужем во Франции.

Я медленно опустила газету. На какое-то время образ Мартина отступил на задний план — женщина, пристально смотревшая на меня со снимка, заслонила его. То, что я прочитала, не было некрологом капитану ВВС Фоньеру-Беллингу — это была статья, посвященная миссис Фоньер-Беллинг, с некоторыми фактами, касавшимися ее супруга, и в мое онемевшее тело, в мой онемевший разум прокралось чувство жалости. Он был так же беспомощен перед ее любовью, как я — перед его. Ее лицо было таким же, как и в тот день: ненависть ко мне была мерилом ее чувств.