Я пристально посмотрела на него. Что он пытался сказать мне? Что не собирается принимать католическую веру? Что опасается давления? Да я откажусь от своей веры хоть завтра, хоть сейчас. Что она может значить по сравнению с потерей моего возлюбленного? Все отцы Эллисы вместе взятые не смогут переубедить меня!

— …на следующий день дяде позвонил кто-то из друзей, живших по ту сторону холма, и сообщил, что один из священников вышел, так сказать, на тропу войны и разыскивает парня, который, — Мартин потупился, — развлекался с девушкой, так он выразился. Я не развлекался в тот вечер, Кристина, — добавил он, глядя на меня, — я любил тебя. Ничего подобного с тех пор со мной не было, я уже никогда не испытывал этих чувств. Я хотел вновь увидеть тебя, я помню, как обещал: «У нас будет долгое прекрасное лето». Но в воскресенье после обеда уехал во Францию — на этом настоял дядя.

Я снова погладила его по щеке.

— Я знала, что ты жил в том доме и что полковник был каким-то твоим родственником, — я заметила, как он отпрянул от меня, и, пытаясь вновь привлечь его к себе, добавила — Не бойся, я ничего никому не сказала. Меня привела в ваш дом мать, заставила пойти туда, а полковник заявил, что никто с такой фамилией у них не проживает. Но я заметила фотографию, на которой ты был с какими-то детьми. Ты выглядел так, как сейчас Констанция.

Мартин снова медленно высвободился из моих объятий, встал и повернулся ко мне спиной.

— Я ничего не могла поделать, — мягко произнесла я. — Я не хотела идти. Это все моя мать, она очень беспокоилась.

Не глядя на меня, он ответил:

— Дело не в том. Мне все равно не сказали о том, что вы приходили. Ты видела еще кого-нибудь, кроме дяди?

— Да, какую-то молодую женщину, когда мы выходили, — проговорила я, не упомянув о том, что у нее был такой вид, словно она запросто могла прикончить меня. Он сел у стола, тут же встал и спросил:

— Ты не могла бы принести мое пальто? Там бутылка. Я чувствую, что мне надо выпить, Кристина.

Я пошла в гостиную, взяла его пальто и на какое-то мгновение крепко прижала его к себе, потом понесла ему. Мартин вытащил из внутреннего кармана фляжку. Когда я принесла ему стакан, он спросил:

— А где второй?

Мне больше не нужно было разыгрывать из себя искушенную даму, и я честно призналась:

— Я не пью. Тот джин на вкус, по-моему, был просто ужасен.

Мартин посмотрел на меня удивленно и озадаченно, потом наполнил стакан до краев и залпом выпил. Поставив его на стол, он повторил:

— Нам надо поговорить, Кристина, — потом добавил, скорее больше для себя, чем для меня — Я уже не переживаю так сильно, как вначале.

Наверное, он прочитал в моем взгляде вопрос, потому что, коснувшись моей руки, быстро проговорил:

— Нет, не из-за тебя. Я о другом. Об этом мы поговорим позже… Я сейчас о другом. Кристина, надо что-то предпринимать. Как ты сводила концы с концами все эти годы? — уже деловым тоном, как надлежит офицеру, произнес он, и я ласково улыбнулась и ответила:

— У меня хороший отец.

Мартин схватил меня за руку и тихо воскликнул:

— И ты хорошая, такая хорошая, что мне даже страшно, — он рывком выпрямился и с жесткой ноткой в голосе сказал — Но тебе нужны деньги. Я должен обеспечивать семью. Нам необходимо поговорить о деньгах.

— О, деньги, — я не только покачала головой, но и как бы всем телом стряхнула с себя это слово, а потом совершенно бесстыдно заключила его в объятия и закричала — Мартин, Мартин, давай не говорить о деньгах, давай говорить о нас!

Наши лица были совсем близко, наше дыхание перемешивалось, как когда-то прежде, потом мы стали целоваться, и я совершенно не стеснялась того, что сделала первый шаг. После этого мне уже не пришлось больше ничего делать: Мартин, одолеваемый страстью, казалось, был готов заживо проглотить меня…

Впервые за много лет томление покинуло мое тело. Оно тяжело лежало на кровати — насытившееся до предела, избавившееся от желания, и глубоко внутри моего естества журчала та старая радость, словно мы вновь лежали на берегу реки, готовые зайтись от смеха и покатиться по траве.

Я больше не плакала. Я чувствовала, что уже никогда больше не буду плакать — ничто не заставит меня плакать. Я сказала себе, что даже если эту любовь и отберут у меня через какой-то час, то этого неуемного огня, жарко пылающего в моей груди, хватит мне на всю оставшуюся жизнь. Его пальцы нежно двигались по моему телу, и я не испытывала ни малейшего стыда, мне даже было жалко, что в комнате так темно.

— Дорогая, дорогая, — зашептал Мартин, — ты словно с другой планеты, таких сейчас не сыщешь нигде! Ты — женщина, Кристина, женщина, но есть женщины… Ты этого не знаешь. Послушай, я хочу, чтобы ты запомнила…