— Ну что ж… В любом случае, ты выполнил свое обещание. Мы не уверены, получилось ли… Но даже если ничего не вышло, фаза прошла, мне теперь больше ничего не угрожает. Так что спасибо тебе за спасение моей жизни, — Кэйн склонил голову в полупоклоне.

Тейн улыбнулся.

— Завтракать будешь? — весело спросил он, исчезая на кухне.

Кэйн задумчиво смотрел в удаляющуюся спину. Интересно, как долго они теперь смогут быть вместе? Ведь Тейн выполнил то, о чем он его просил. И поводов навязываться у него больше не было.

— Так что насчет завтрака, болезный? — окликнул из кухни наигранно-задорный голос Тейна.

— Всего и побольше, — столь же «весело» ответствовал Кэйн.

Пятнадцать минут спустя завтрак, состоящий из глазуньи с беконом (и откуда только взялись продукты в позитивно одиноком холодильнике?) был готов. С подозрительно вежливой улыбкой Тейн протянул Фире ароматно дымящееся яство.

Из-за этой улыбки Кэйн взял тарелку с большой опаской.

— Что-то не так? — на всякий случай уточнил он.

— С чего бы? — удивился Тейн.

— Уверяешь, что все нормально, а сам так вежливо улыбаешься, даже жутко. Ты мне что-то недоговариваешь? Я часом не при смерти?

Не удержавшись, Тейн расхохотался, по-детски весело и задорно.

— А тебе не приходило в голову, что я о тебе забочусь?

Удивленно вытаращившись на повелителя теней, Кэйн на несколько мгновений даже растерялся, немного смутившись.

— Но ты меня уже спас, — сказал он, делая акцент на слове "уже".

— И что?

— Э-э… И ничего, — тихо пробормотал он, окончательно не зная, что сказать.

— Я точно еще болен! — раздраженно воскликнул он через секунду, и стал заглатывать завтрак, казалось, не пережевывая.

Тейн, пожав плечами, невозмутимо сидел на краю постели и уплетал бекон с глазуньей.

— Ты только не подавись! — как можно мягче заметил он.

Пока он заканчивал фразу, с тарелки Кэйна исчез последний ломтик бекона.

— Спасибо за еду! — Фира сунул пустую тарелку под нос Алкайдэ.

— Ты же видишь — я еще завтракаю, — терпеливо объяснил тот, тыльной стороной руки отстраняя тарелку.

Откинув тарелку в сторону (упала на дальний край кровати), Фира дернул одеяло, перевернулся на бок и накрылся им почти с головой.

— Тебе холодно? — покосился на него Алкайдэ.

— Я устал. Я сплю.

— И часто ты во сне разговариваешь?

— Только когда меня донимают.

— Значит, теперь я тебя донимаю? — Тейн искренне изумился.

Снова растерянное молчание.

— Н-нет, — признал Кэйн.

Тейн заботливо подоткнул одеяло.

— Тебе и правда стоит поспать. Ты справишься, если я отлучусь… в театр?

Вначале вопрос остался без ответа. Тейн слегка напрягся. Из-под одеяла донеслись приглушенные смешки. Но Кэйн все же не справился с собой и заржал в полный голос. Одеяло содрогалось от смеха.

Не обращая внимания на смех из-под одеяла, Тейн собрал тарелки и вышел на кухню. "Справится", — удовлетворенно подумал он.

Фира откинул одеяло в сторону и сел на кровати. От смеха его щеки покраснели и по ним стекало несколько слезинок.

— А ты честно в театр собрался?

— Ну… это был один из вариантов, — честно ответил Тейн. — А что? — добавил он, входя в комнату.

— Ничего, — улыбнувшись, вздохнул Кэйн, — просто поражаюсь. Иди, — добавил он, откинувшись на подушки и широко раскинув руки, — со мной все будет нормально.

— Тогда увидимся вечером. Если ты, конечно, не исчезнешь мистическим образом.

С этими словами Тейн выскользнул из номера.

— Это был намек? — пробормотал Кэйн после того, как услышал щелчок входной двери. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, постаравшись взять себя в руки. — В любом случае, сегодня я никуда не намереваюсь исчезать.

***

Тейн неторопливо брел по осенним улицам Суюди. Впрочем, здесь осень никак не ощущалась. Деревья на пути не попадались, а многоэтажки в любое время года оставались просто многоэтажками.

Тейн любил человеческое искусство. Для него оно всегда оставалось символом свободы. Столько граней и оттенков, столько смыслов и разновидностей. Как легко заблудиться на дорожках Прекрасного. И разве это — не свобода? Делать… Нет, творить подобно Демиургам — разве это не есть одна из высших форм свободы? И восхищаясь живописью и архитектурой, любя театр и музыку, он мог часами созерцать или слушать Прекрасное и Великое.