— А как же Ромка? — Отказывать папе не хотелось, но Рамку было жаль ещё больше.

— Так у него температура почти тридцать девять градусов. Куда ты пойдёшь? Оксана Леонидовна просила дать ему поболеть спокойно.

Я вздохнула и поглядела на Вовку: тот заискивающе оголил зубы.

Мы вышли из подъезда около пяти, а в девять уже вернулись домой. Заскочили в музей, поглазели на скелет мамонта, взяли билеты на третьего Шрека и немного прогулялись по скверу. В снежки не играли. В снегу не валялись. Лишь в самом конце, перед тем, как зайти в подъезд, Вовка вдруг поцеловал меня в щёку и поблагодарил за прекрасный вечер.

— Спасибо тебе. — Он засмеялся и похлопал мой капюшон. — Давно так не веселился. А то в деревне, то сенокос, то заготовки.

— Хорошо, — я кивнула. — Приезжай ещё — повторим.

В подъезд мы зашли вместе. Папа уже вернулся и вовсю чистил картошку для жарки. Сняв куртку и сапоги, я побежала ему помогать.

Перед сном я позвонила Ромке. Голос у него был уставшим и больным. Через каждое слово слышался кашель:

— Я тебя ждал сегодня.

— Твоя мама попросила не приходить. Видимо, боится, что я тоже заболею. Во всём дурацкая куртка виновата.

— Ясно. Что днём делала?

— Да так, ничего. Читала, — соврала я. Мне не хотелось говорить, что я бегала в кино, пока он лежал дома с температурой.

— Ладно.

— Лечись давай.

Он засмеялся и снова закашлял. Смех вышел лающий. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и сбросили вызов. Я легла спать, а утром папа отвёз на вокзал Володю. В школу я шла на своих двоих и даже не подозревала, во что выльется мой вчерашний поход в кино…

На занятиях я снова сидела одна и от скуки перебирала листки тетрадей. Если кто-то и шептался сзади, то я не слышала. После второго урока мне объявили, что вечером я уезжаю в Санкт-Петербург на всероссийский конкурс по английскому языку. Я радовалась, грезила о победе и мечтала обнять Ромку. Казалось, что, если я не увижу его сегодня, то непременно умру. В конце концов, у нас оставалось всего шесть часов до разлуки на целых четыре дня.

В звонок пришлось звонить долго. Ромка почему-то не спешил открывать мне. В какой-то момент я даже решила, что дома никого нет. Убрала палец с белой кнопки, загрустила и уже собралась спускаться вниз, но дверь наконец распахнулась:

— Привет!

— Привет.

Он был одет в чёрный шерстяной свитер. На ногах тёплые носки, словно сваленные из овечьей шерсти. На щеках слишком густой и нездоровый румянец.

— Как самочувствие?

— Пойдёт.

Я улыбнулась и почему-то подумала о шарфе, которого явно не хватало в этом чересчур утеплённом образе.

— Впустишь меня?

— Заходи.

Что-то насторожило меня в интонации его голоса. Обычно Ромка никогда не вёл себя так. Не озирался по сторонам, не щурил глаза, не разговаривал сквозь зубы. Я списала всё на бронхит. Тётя Глаша с детства учила меня, что обижаться на больных мужчин — грех: «Нет ничего хуже, чем мужик с температурой тридцать семь и три, — говорила она, — отвратительнейшее создание». Я скинула ботинки, повесила пуховик на крючок и на всякий случай широко улыбнулась:

— Сделать тебе чай?

— Нет.

— Тебе что, льдинка в глаз попала? — миролюбиво съехидничала я, по привычке пытаясь пригладить его вихрастую чёлку. Он отодвинул голову и отступил назад. Моя рука замерла в воздухе на полпути к его лбу. — Ты как Кай из «Снежной Королевы».

— Бери ниже. В сердце. — Он кашлянул, провёл рукой по волосам и как бы невзначай бросил куда-то в сторону: — Что вчера читала?

Я сглотнула. Сердце забилось в груди быстрее. По венам вместе с кровью побежал страх. Щёки горели. Я кожей чувствовала, что за этим вопросом стоит что-то большее, чем обычное любопытство.

— Так что ты вчера читала? Ахматову или «Записки юного врача»? — продолжил Ромка, испепеляя меня взглядом.

Что говорят в таких случаях в книгах или сериалах? «Я все объясню…» Или: «Это не то, что ты думаешь». Отпираться было бессмысленно. Он знал. Знал правду. Знал, что я вчера солгала. Я видела это по его глазам. Кто-то донёс ему на меня. Но только кто? И самое главное — что? Что ему про меня наговорили?

— Я не читала, — пришлось признаться мне. Голос звучал хрипло: в горле пересохло. От волнения я начала кашлять. — Папа попросил меня показать город одному нашему знакомому с дачи. Его зовут Вова Стариков. Мы просто сходили в кино и в музей. Я не сказала вчера, потому что…

— Потому что что? — напирал он.

— Потому что испугалась, что ты обидишься. Ничего не было. Я клянусь: ничего не было.

— Не было — сказала бы сразу. А ты обманула. Я к тебе прикоснуться лишний раз боялся. Ценил то, что ты чистая. А видишь, как вышло. К другому, значит, это не относится.

Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Назревала буря, и у меня не возникало идей, как спастись от неё.

— Кто тебе сказал? Бурунова? Костя? Или Князева?

Он не ответил. Я прикусила костяшку на левой руке. Слёз не было. Только разочарование.