— Что? — буркнула Ману.

— Ты переусердствуешь.

Ману потерла покрасневшие ладони.

— Плохо, что кран течет, — сказала она. Ее голос был еще хриплым и заспанным. — За несколько часов тут накапает столько воды, что хватило бы полить участок размером с твою спальню. Поэтому кран не должен протекать. — Ее взгляд упал на тарелку с надкушенным бутербродом, стоящую возле диспенсера с жидким мылом на углу ванны. — Сегодня день свиных глаз, — напомнила она. — Тебе нужно позавтракать, предстоит долгий день.

— Я пытался — одолел два укуса. Но потом снова подумал об этих склизких глазных яблоках с красными прожилками. Как мячики для пинг-понга. А на них длинные вязкие жилы, серые, как пуповина, только тоньше, и нужно их как-то вытащить из глазниц…

Ману сняла футболку с логотипом «Тур де Франс» 1992 года, в которой спала, затем стянула шорты. Прислонилась к раковине, притянула Финна к себе и поцеловала. Ее волосы пахли свежевыстиранным постельным бельем и соломенной шляпой, которую она носила на работу. Сквозь синтетическое трико он почувствовал жар ее голого живота. Она сунула руку под пояс трико, потом запустила ее еще ниже.

— Что ты задумала?

— Захотелось отвлечь тебя, — прошептала Ману. — А теперь поешь.

Она высвободилась из его объятий и пошла в спальню. Финн быстро затолкал в рот остатки бутерброда.

— Я тоже тороплюсь, — сказала Ману. — Сначала к тому странному типу с китайскими травами, а потом до полудня надо успеть перенести в безопасное место кактус сагуаро с островка безопасности у торгового центра. Они сказали, туда нужно посадить что-то более подходящее, сакуру например. При этом тот кактус растет там дольше, чем я живу на этом свете! — Ману презрительно фыркнула.

Финн жевал, глядя, как она надевает белые трусы, надорванные на кайме, затем зеленый полукомбинезон для работы в саду. Светлая кожа на груди Ману и между ног обозначали места, доступ к которым был только у его рук, по крайней мере, Финн на это надеялся. Все еще сонная, она подпрыгивала на одной ноге в попытке натянуть второй резиновый сапог, потом пошатнулась и опрокинула старое ведерко из-под майонеза, в котором хранились садовые инструменты. Финн был рад, что она одевается, ему уже пора выходить, а в эластичном трико нет места для эрекции.

— О чем ты думаешь? — спросила Ману, бережно собирая с пола инструменты.

— О твоем загаре, — коротко ответил Финн.

— Это потому, что я купаюсь при любой погоде. Если ты разок слезешь с седла и сходишь со мной, тоже перестанешь быть бледным как хвощ. Но летом-то, летом ты пойдешь со мной плавать?

Финн кивнул.

— Лето уже скоро, — напомнила она.

Финн снова кивнул:

— Я знаю.

Ману оттерла засохшую землю с зубцов ручных грабель.

— Что такое? Ты все еще странно смотришь на меня.

— Ты была раньше тяжело больна? — Финн и сам удивился, что задал этот вопрос вслух.

Ману аккуратно поставила грабли в ведро и спросила, не глядя на Финна:

— Я произвожу такое впечатление? — Она расставила инструменты в ведерке, как букет цветов.

Ответить «да» Финн не мог, она бы неправильно поняла, и пришлось бы долго объяснять.

— Забудь, — сказал он. — Просто подумал.

— Мне не нравится, когда ты смотришь на меня так. Точно хочешь забраться внутрь. Почему люди постоянно на меня так странно смотрят? Будто моя биография — это чердак, на котором можно порыться и откопать что-нибудь интересное.

— Но биографии людей в каком-то смысле похожи на чердаки. Я просто хочу знать, что ты пережила до нашей встречи, твою историю, то, чем заставлен твой чердак.

Ману прошла мимо него и сняла с вешалки соломенную шляпу.

— Вот именно. Мой чердак. Мой. Если тебе не хватает историй, сходи в библиотеку или в кино, — разозлилась она. — Чего все так носятся с историями, что было раньше и что потом, ведь человек преображается, когда влюбляется. Вот что главное — преображение.

Финн хотел согласиться с ней и сказать, что тоже преобразился, что даже основательно размышлял над этими переменами, что ему стало комфортнее находиться в главном штабе с другими велокурьерами, что начал чувствовать себя увереннее рядом с парнями вроде Сайласа или Тома, которые выглядят так, словно заблудились по пути на съемки рекламы парфюма «Давидофф», и хвалятся тем, что держали в руках больше женских грудей, чем шестигранных ключей. Но Ману уже вышла из квартиры и спускалась по лестнице. А он так и не смог вымолвить ни слова.

У окна на площадке между пролетами она, будто что-то забыв, резко остановилась.

— Небо такое чистое, — удивленно произнесла она. — Куда подевались все тучи? — Ману открыла окно и перегнулась через карниз. — На улице жара, и это в мае, что-то тут не то. Разве только что не шел дождь? — Она повернулась к Финну в ожидании ответа.

— Да что ты заладила со своим дождем? Не было никаких туч, ты придумала. Пойдет когда-нибудь твой дождь! — В его голосе слышалась злость, но Ману не могла знать, что злился он на себя, на то, что его привязанность к ней сделала его таким зависимым и беспомощным.