Меньше чем за полчаса Тереза расставила новые товары по полкам, подписала ценники, протерла фрукты, хотя намеренно делала все не торопясь. К семи она уже выдернула пожухлые листья салата, перебрала редьку и морковь, все помидоры пришлось выкинуть, потому что на дне ящика уже образовалась плесень. В магазине она наполнила пульверизатор водой и опрыскала салат и редис, чтобы они протянули хотя бы до утра, если повезет и день будет не слишком жарким. В три минуты восьмого она сварила черный кофе с щепоткой корицы на маленькой кухне за прилавком, а в кармане передника уже лежали наготове кухонные весы, кусок пищевой пленки и канцелярский нож. Выйдя на улицу, Тереза поставила кофе на скамью, положила кухонные весы рядом с собой, поставила на колени коробку, щелкнула лезвием канцелярского ножа, разрезала коричневую ленту скотча, раскрыла картонные створки и достала защитный пенопласт. Она огляделась по сторонам, убедилась, что никто не смотрит. Лишь двое прохожих выгуливали собак, изредка мимо проезжали машины или школьники на велосипедах. Тереза вынула из коробки яйцо-сюрприз, покрутила его во все стороны. Взвесила сперва в правой руке, затем в левой, вверх-вниз, чувствовалась многообещающая тяжесть. Положила яйцо на весы: тридцать два грамма. Очень хорошо. Она поднесла яйцо к уху, потрясла его раз-другой, поднесла к другому уху, снова потрясла — многообещающе глухой звук. Для верности прокатила его по скамье — многообещающе ровная траектория. Она бережно убрала яйцо в карман передника и сбросила показания весов перед тем, как перейти к следующему. Оно оказалось слишком легким, звонко гремело, а потому было забраковано. Все двадцать пять яиц были взвешены и прослушаны, четыре из них оказались в кармане, остальные вернулись в коробку. Наконец Тереза достала из кармана первое яйцо и принялась снимать фольгу. Ей без труда удалось избавиться от обертки, не повредив ее. Раньше она рвала фольгу на две части, но, приноровившись, научилась отделять ее от шоколада невредимой. Тереза разгладила обертку ладонями и отложила в сторону. Пришло время разделить шоколадные половинки. Для этого она использовала ноготь большого пальца на правой руке, который намеренно оставляла длиннее других и придавала ему форму квадрата, чтобы было удобно подцеплять. Тереза обмакнула обе половинки в кофе. Она наслаждалась каждым кусочком потрясающе сладкого тающего шоколада. Только теперь можно было открыть желтый пластиковый контейнер. Он поддался почти без сопротивления, а еще несколько лет назад приходилось прилагать немало усилий. Но определить по внешнему виду, хранит ли в себе яйцо одну из желанных коллекционных фигурок или же простую сборную игрушку, было по-прежнему трудно. Тереза редко ошибалась — больше девяноста процентов попаданий. Когда она открывала контейнер, ее сердце колотилось. Из желтого пластика торчало несколько отдельных деталей. Синий пропеллер, приводимый в движение тягой. Тереза честно собрала его — что распаковано, то распаковано и идет в коллекцию. Как и полагалось, она разгладила вкладыш-инструкцию. Со следующими тремя яйцами Тереза не ошиблась. В каждом оказалась фигурка бегемотика: астронавт, пират, которого она очень ждала, и балерина, которых у нее уже скопилось четыре, но у этой вместо розового платье было почему-то зеленое. Не выбрасывать же из-за этого такую прелестную фигурку. Тереза съела еще три шоколадные половинки, остальные завернула в пищевую пленку. Вскоре кофе был допит, улица начинала оживать. Тереза спрятала фигурки, шоколад и пропеллер в карман, вернула нож, чашку и весы в магазин, а два яйца из коробки положила в просвет на витрине. Остальные отнесла на склад. На следующей неделе из собранного шоколада она испечет три шоколадных торта — один для них с Вернером и два для Розвиты. Посетителям кафе полюбились ее торты, и Розвита платила ей по одиннадцать евро за каждый. Гремя карманом передника, Тереза вошла в ванную за магазином и включила свет. Вдоль стен от пола до потолка друг на друге выстроились ящики с отсеками, почти в каждом отсеке стояло по фигурке или игрушке, где-то даже по две. Наверху слева от двери находились самые старинные из коллекции «Средневековый фестиваль»: прежде всего Зиглинда 1974 года в желтой остроконечной шляпе и сиреневом платье, с трехрожковым подсвечником в руке; чуть дальше лягушки, домовенок Пумукль, сотня смурфов, бегемотики, черепашки, пингвины, слоны на пляже, Губки Бобы и поросята — полные серии без пробелов. Среди них встречались самосвалы, машинки, головоломки, самолеты и всякие диковинки, названия которых Тереза не помнила без вкладышей-инструкций. Она улыбнулась и достала из кармана новые фигурки. Одну она поместила в отведенное для нее место справа от двери, дубликат уложила в большую картонную коробку у раковины, а та, что с дефектом, отправилась в коробку с надписью «брак». Инструкции Тереза вклеила в разлинованную тетрадь, которую хранила в зеркальном шкафчике, и записала дату и названия распакованных фигурок. Присев на крышку унитаза, она еще несколько минут созерцала свою красочную коллекцию. Потом достала из отсека фигурку По из «Кунг-фу панды» и погладила ему пузико, затем взяла Женщину-кошку, постучала по ее сжатому кулачку и острым кошачьим ушкам.

— Вывеска сломалась, — сказала Тереза фигурке. — Представляешь, любимая вывеска Вернера сломалась, та, что из Америки. Так больше не может продолжаться. Без суперспособностей тут не обойтись. Вот что нам нужно.

Она твердо решила вывихнуть себе оба плеча. Две недели назад на уроке физкультуры Тимо невольно продемонстрировал, что такое возможно. Он вывихнул одно плечо, сделав переворот вперед, и второе при обратном перевороте, после чего без сознания рухнул на гимнастический мат. Учительница подняла его ноги вверх и держала, пока он не пришел в себя. Его освободили от уроков физкультуры на всю следующую неделю. Ранним утром газон был еще мокрый от росы. Винни ухватилась за оранжевые гимнастические кольца и, раскинув в стороны руки, нырнула головой вперед. Ровно так, как делал Тимо. Ничего. Винни безболезненно приземлилась на ноги. Вторая попытка. Она раскачалась и, раскинув руки, начала крутиться вперед и назад. Плечи были на месте. Неужели это так сложно? Добрых четверть часа она вертелась во все стороны на гимнастических кольцах, но так и не добилась желаемого результата. Разве что голова закружилась и стало немного подташнивать.

— Тебя мартышка укусила? — Мать Винни вышла через балконную дверь в сад покурить. — Чем это ты занимаешься?

Винни сделала еще попытку. Тем лучше: если все произойдет на глазах у мамы, будет легче получить освобождение.

— Тренируюсь, — ответила Винни. — Готовлюсь к сегодняшнему уроку. У нас зачет по физре.

Мать Винни отряхнула комбинезон от шлифовальной пыли и затянулась сигаретой.

— Вот как. Тогда дома на кухне тебя ждет контейнер с ланчем. Великие спортсменки должны хорошо питаться.

— Некогда, — пыхтя, сказала Винни и сделала еще один переворот. «Винни, Винни, Винни, порвется все бикини», — гудело у нее в ушах еще с прошлой недели. Никто не хотел стоять за ней в очереди на водную горку, потому что ее зад, по словам Тимо, настолько уродлив, что от взгляда на него по ночам будут сниться кошмары. «Фу-у, — поморщила нос Саломея, когда случайно задела Винни у бассейна. — Я же теперь не отстираю жирные пятна от купальника!» Лицо Саломеи с милыми веснушками до сих пор стояло у Винни перед глазами. Она всегда улыбалась, говоря гадости. Саломея ела одни лишь кукурузные хлопья с обезжиренным молоком на завтрак, обед и ужин, иногда салат без заправки. Некоторые девочки из класса брали с нее пример, только у Винни не получалось. Несколько раз в туалете она пыталась сунуть два пальца в рот, но рвоты так и не добилась: по всей видимости, делала что-то не так. А еще Саломея подворовывала по мелочи. На каждой большой перемене она хвасталась на школьном дворе новыми лифчиками, бижутерией и косметикой. Однажды и Винни попробовала украсть браслет из «Эйч-энд-Эм». Но едва она вышла из магазина, сзади ее за плечо остановил охранник. Приехала мама и подписала какие-то бумаги, а Винни пришлось из своих карманных денег оплатить штраф в сто евро. Винни отпустила кольца. Она сдалась. Сегодня она уже не вывихнет плечи. Да и мама ушла обратно в мастерскую, ей нужно было до вечера закончить комод. Винни отправилась на кухню и поела малинового джема прямо из банки. Потом ей захотелось бутербродов с медом и толстым слоем масла. Она села снаружи на ступеньки и стала раздумывать, как избежать сегодняшнего урока в открытом бассейне. Должен же быть какой-то способ. Вокруг нее вились две осы, Винни отгоняла их руками, но насекомые не отставали. Обе сели на медовый бутерброд.

— Проклятые паразиты, — проворчала она.

И тут ей в голову пришла идея. Без раздумий Винни крепко прижала бутерброд к левому запястью. Вжала крепче, пока не почувствовала жгучую пульсирующую боль в руке. Она выждала немного, чтобы обе осы успели ужалить ее, и только тогда отняла хлеб от руки. Осы еще немного пошевелили усиками, а затем замерли в меду. Место укуса заметно опухло, уже когда Винни пошла мыть руки. Этого должно хватить, по крайней мере на сегодня. Никто не отправит ее в бассейн с опухшей рукой, и это полностью окупало боль.

Из ванны он видел только ее загорелые ноги; она еще спала, дыхание было размеренным. Ему так хотелось снова лечь к ней, уткнуться носом в ее светлые волосы на затылке и уснуть. Но вторник был днем свиных глаз — одним из самых высокооплачиваемых. До половины десятого Финн должен забрать глаза на скотобойне за гравийным карьером и доставить в глазную клинику на севере города, после чего целый день развозить заказы по округе — мочу и документы, кровь и цветочные букеты. Вторник был не для слабых икр. По вторникам весь город сходил с ума. Финн подставил лезвие бритвенного станка под струю воды и выкрутил кран до упора. Он надеялся, что Ману проснется от шума. Идти в спальню и будить ее он не хотел, чтобы не выглядеть эгоистом в ее глазах. Он спустил воду с плававшими в ней волосками, смахнул с краев раковины темные щетинки, прислушался: Ману спала. Финн вытащил из металлического держателя зеленый пластиковый стаканчик для полоскания рта и бросил его на пол. Много шума это не дало, лишь слабый стук пластика. Ману заворочалась в кровати, но после снова стало тихо. Если уж она спит, ее из пушки не разбудишь. Качая головой, Финн провожал взглядом стаканчик, который покатился по кафелю и уперся в его курьерский рюкзак. Он поверить не мог, что только что сделал это. К счастью, никто не видел. Финн совсем не ожидал, что этот город, который он хотел поскорее покинуть, удивит его женщиной, ради которой он с утра будет разбрасывать пластиковые стаканчики по квартире лишь для того, чтобы побыть с ней на несколько минут дольше. И он не понимал, радоваться ему, злиться или удивляться. Оставив стаканчик на полу, Финн прошел в спальню. За плечом Ману блестел стройный стальной силуэт безупречно отполированной рамы гоночного велосипеда «Пинарелло» с облезлой надписью «Банесто» — логотипом испанского акционерного общества, спонсировавшего Мигеля Индурайна, когда тот в девяностых носился по асфальту с инопланетной скоростью. Большой Миг, который, как и Финн, был слишком рослым для этого вида спорта, да к тому же с кривой спиной, с непревзойденной элегантностью пять раз подряд выиграл «Тур де Франс». Еще несколько месяцев назад это сокровище из металла было единственным, что могло заставить сердце Финна биться чаще. Он считал дни свиных глаз, еще отделявшие его от системы шестеренок и переключателя скоростей «Кампаньоло» — от гоночного велосипеда, при виде которого сам Большой Миг пустил бы слезу. Финн рисовал в воображении путешествие в Стамбул или Неаполь: позади лишь былая скука и четырех с половиной килограммовая подседельная сумка с самым необходимым; впереди — великолепно неведомое будущее из разбитых прибрежных дорог, раскаленного асфальта и пустынных горных перевалов. Позже он переправится на корабле в Нью-Йорк для участия в нашумевшей после несчастного случая с одним из участников гонке велокурьеров Аллейкэт: этот жаркий, стремительный город и он, Большой Финн, — среди претендентов на победу. Все это казалось ему таким далеким теперь, когда он смотрел на Ману, которая лежала в его постели и сбивала ему пульс вместе со всеми планами. Ее большие уши раскраснелись то ли от долгого сна, то ли от жары, короткие светлые волосы почти неразличимы на белой подушке. Цвет ее волос напоминал Финну флуоресцентную краску, которой наносили разметку в центре города. «Она светится», — подумал Финн. Ману свела брови, как будто ее ослепили изнутри фарами, и сжала кулаки, казалось, что и ступни тоже сжала — настолько напряглось ее тело, — будто пыталась затормозить, удержаться в падении. Под простыней вырисовывались очертания ее маленьких грудей, но он не осмелился бы прикоснуться к Ману и разбудить ее, хотя понимал по напряженному телу, что ей снится дурной сон. Ману обладала редкой притягательной глубиной, от нее исходила манящая опасность, присущая, как казалось Финну, лишь людям, перенесшим тяжелую болезнь или большое горе; людям, которые боролись с непреодолимым, как с бешеной собакой, и к которым неосознанно тянуло еще невредимых — все потому, что те больше знали не только о жизни, но и о смерти. Именно это делало их особенными. Лео тоже был таким человеком. Финн вспоминал его пристальный взгляд и то, что он почти не моргал. Его лысую голову, а позже и светлый ежик. Он вспоминал огромный сад у дома на Грибницзее, где они проводили дни напролет. Плот, на котором они плавали по озеру допоздна. О стареньких гоночных велосипедах «пежо» и марафонах вокруг озера. О том времени, когда Лео во второй раз потерял волосы. Присутствие Лео действовало как лупа: при нем все ощущалось ближе, больше, резче. День, проведенный без него, казался пустым. И на похоронах, за четыре дня до пятнадцатилетия Лео, Финн чувствовал, что теперь вся его жизнь пройдет впустую.

Но Ману почти не говорила о прошлом. Он знал лишь, что она, как и Лео, делала его мир больше. Он знал, что как бы близки они ни стали, ее глубина никогда не будет принадлежать ему, он может только одолжить ее на время, как снаряжение, которое рано или поздно придется вернуть. К тому же он знал, что должен рассказать ей про свои намерения: про Неаполь, Стамбул, Нью-Йорк, спросить ее, хочет ли она поехать с ним. Спросить себя, что для него будет значить ее отказ.

— Ты забыл выключить кран? — Ману смотрела на него широко распахнутыми глазами, будто не спала только что глубоким сном.

Застигнутый врасплох Финн схватил из-под кровати верхнюю часть своего велотрико и быстро надел ее.

— Почему ты так решила?

— Я же слышу. — Она выскользнула из постели и пошла в ванную.

Финн направился следом и по пути незаметно поднял стакан.

— Тебе это снова приснилось, — сказал он и провел рукой по ее волосам.

Ману обеими руками ухватилась за вентиль, стиснула зубы и повернула его до скрежета. Финн, вставляя стакан обратно в металлический держатель, не смог сдержать смех.