— Ты же понимаешь, что тебя в любом случае найдут. И…

— И тогда что? Ну?! Будут пытать? Убьют? Или что? Вы продали меня, отдали на пытки, скинули в Пандемониум, на самое дно. И еще хватает смелости мне угрожать? Часть меня умерла там, на пыточном стуле, и среди залитых кровью песках арены. Я был лекарем, и спасал жизни, а вы решили, что я теперь ваше имущество. Воспитали из меня зверя, и этот зверь за последние несколько недель отправил на ту сторону в несколько раз больше народу, чем за два года убийцей у вас на службе. Я. Ничего. Не. Боюсь! ЯСНО?!

— Успокойся Дарий. Леона с огромным трудом подняла еле слушающуюся руку. Она тщетно пыталась загнать куда поглубже свой страх, выползший из глубин души, при виде оживших теней извивающихся по всей комнате. Пытаясь успокоить своего бывшего убийцу, стараясь не смотреть в его полубезумные глаза.

Дарий сел обратно на свой стул, закрыл глаза и пару раз глубоко вздохнул: — Прошу прощения, мне трудно держать себя в руках рядом с вами донна Леона. Скажу честно, я шел сюда с конкретной целью, я хотел убить вас. В первую очередь за то, что вы сдали меня, в то время как я вам доверял. Во вторую за вот это, — он распахнул край своей грязной хламиды показывая обугленное проклятое клеймо. — Но я больше не хочу быть похожим на вас. Поэтому я не буду вас убивать, и я считаю, что я отдал вам долг, ваша жизнь за мою. Отныне я больше не часть семьи, вы сами от меня отказались. Я один раз зайду в Нору, чтобы забрать свои вещи. И если вы все-таки решите свести счеты, послав за мной одного из тех, кого я раньше считал своими братьями и сестрами. Я вернусь еще раз, и тогда вы поймете, что парализующее не такой уж и плохой выбор. Так что?

— Я уже говорила, что ты смышленый парень Дарий, хорошо. Пусть будет так. — Леона пыталась выглядеть уверенной, но только один Всевидящий знает, чего ей это стоило. — Я не знаю, как ты это сделал, но из-за тебя я уже лишилась многих важных людей. Которых очень сложно заменить, они просто отказались дальше работать. И можешь не ходить за своими вещами, они у Карлотты, она тоже ушла из семьи, как и твой наставник. Я не буду тебя искать, лишь с одним условием, если ты не будешь вредить интересам гильдии, но должна тебя предупредить. Карло просто так тебя не отпустит, если ты действительно сбежал из тюрьмы. Он носом будет рыть землю в поисках тебя.

— Гильдия меня больше не интересует, а тем более все остальные банды, так что не переживайте. А что насчет дона Карло, я не собираюсь оставаться в городе, так что пусть ищет, если сможет найти я буду его ждать. Прощайте донна Леона!

И выйдя из комнаты, где жила самая опасная женщина этого огромного и перенаселенного города, я вздохнул. Я был свободен, ну насколько это было возможно, но у меня осталось еще несколько дел, нужно найти Клето, Карлотту и Мари. И проходя по коридору ее палаццо, на повороте к лестнице я наткнулся на зеркало, оно было большое, в богато украшенной раме, я помещался в нем в полный рост. И мельком взглянув в него, я не узнал то отражение, что оно показало. Я увидел в зеркале чью-то сгорбившуюся, готовую к прыжку фигуру, сжимающую острый меч. Грубое, ожесточившееся лицо с мертвыми полубезумными глазами. Я не сразу понял, что это я, у меня в памяти всплыло то отражение, что я видел в постоялом дворе у Ремая, когда я только приехал в город, это был уверенный и открытый, счастливый взгляд, полный наивных ожиданий, жаждущий приключений в новом мире.

Верующий в добро и справедливость.

Вспомнив то отражение, совершенно случайно отпечатавшееся в памяти, я пристально вгляделся в лживое зеркало напротив, я уставился на то, во что я позволил себе превратиться. Лицо в зеркале напротив выражало холодное безразличие и угрюмую решимость, а в глазах, глядящих на меня напротив, не было ни капли того мягкого и теплого, счастливого взгляда, там лишь отчетливо читалась холодная готовность убивать. Но ведь даже тогда я не был пушистым зайчиком, и если того требовали обстоятельства, я был готов драться и убивать. Меня так воспитали, я всегда был готов — слишком хорошо готов — воевать за то, что я любил и считал важным, против того, что ненавидел. Но как-то так получилось, что в итоге я сам стал олицетворением того, бороться против чего меня воспитывали изначально.

Я стал плохим парнем. Гнев скопившейся внутри меня был силен и тяжел, словно базальтовое надгробье, и я знал, что потребуются годы, чтобы он ослаб. Мое истинное я оказалось скрыто под этим гневом, который стал угрожающей оскаленной маской. Как и у многих парней с улиц Райлегга с похожей судьбой, мое лицо, да и все тело, выражало всегда лишь одно: “Не шути со мной”. В итоге я научился так хорошо выражать эту мысль, что в конце концов вся моя жизнь превратилась в одно лишь воинственное предупреждение.

“Неужели я так сильно изменился?”

Но то отражение, что сейчас смотрело на меня из зеркала напротив, отчетливо это подтверждало. До такой степени, что я не мог выдержать взгляд собственных глаз. Взгляд животного, встретив который, нормальные люди старались закрыть собой детей, и поскорее перейти улицу, лишь бы не встречаться с этим взглядом.

Натянув поглубже капюшон и отвернувшись от лживого зеркала, показывающего совершенно чужого человека. Я пошел на выход, перешагивая через лежащих на полу и бешено вращающих от беспомощности глазами телохранителей. Я точно знал где искать Мари, примерно где можно найти Карлотту, и понятия не имел где может быть Клето.

Я теперь был изгой, сам по себе и между всеми сразу, а значит мне нужно было опасаться всего. Как и у любого, кто занимается чем либо противозаконным, а тем более если ты зарабатываешь тем, что убиваешь на заказ, причем людей которые не отличаются примерным поведением и сами вполне тебя могут отправить на свидание с Всепожирающей. У меня были несколько мест, где я мог отлеживаться если не хотел идти в Нору. У нас у всех были свои, и каждый старался скрыть их от других, ну определенные точно. У меня таких было две, в одной были даже немного монет и запасная одежда и оружие. Но про нее точно знали, и идти туда было попросту опасно, такие лежки были и у Мари и Карлотты, Клето тот вообще маньяк насчет этого вопроса. Он мог в некоторые заявиться только один раз, и точное их число по-моему не знал даже он.