— Отойдем в сторону. И будет, — мы отделились от компании, лишь Игнат с двумя помощниками метрах в десяти.

— Ходит много слухов и про вас и супругу вашу. Что родная кровь вы императорской фамилии. Но и подтверждения тому никакого. Однако ж, перед вашим визитом мне передали высочайшее пожелание, чтоб способствовал делу. И с такими намеками, что можно понять расположение к вам весьма по-разному.

— Мы с Николаем Павловичем друзья, — я понимаю, что вопрос неспроста и ответ будет известен, кому надо, — а дружбу я понимаю совершенно в духе идеалистов. То есть предан своему другу всей душой, телом и имуществом.

— Так то так. Но Елена Петровна проживала во дворце и близка Государыне настолько, что и подруги ближе не бывают. Не скрою, говорили про романтик со стороны Великих Князей. У меня своя разведка. Купцу без того никак.

— Любопытно, — наклонил я голову.

Если он про Алену сейчас ляпнет что обидное, то справа в челюсть. А потом ногой.

— Если бы я имел основание тому поверить, то и разговор бы не начинал, как могущий оказать неудовольствие вашей персоне. Однако отношения тут другого рода, и составляют загадку для меня.

«Не только для тебя, — подумал я, — иначе бы не выспрашивал». А в слух сказал:

— Вы совершенно правы. Интимных отношений тут быть не может. В конце концов, церковь сильно не одобряет такое. Но секрет я не раскрою, потомки нас рассудят, — ухмыльнулся я.

Понимайте, как хотите, что имел ввиду. Я специально церковь приплел. Блуд она не одобряет. А вы что подумали? Близкородственные связи? И правильно, на то и был расчет. Всеволжский остался с открытым ртом и вытянутой рукой в белой перчатке, которую я пожал напоследок. Хотели проверить? Получайте.

На обратном пути посмотрели состояние дел на фармацевтических производствах. Михаил Ильич стал таков, что и не подступиться. Но меня выбежал встречать лично. Я крепко обнял его и дал отвести себя под ручку в кабинет.

После общих докладов я передал ему чертежи:

— Никому другому доверить не могу. Знаю, что не все гладко, но лучше нет.

— Что же там? — Заглядывает Веретенников, — воздушный шар?

— Бери выше. Дирижабль. Я тут набросал основные узлы. Но для творчества простор велик, — я ткнул пальцем, — здесь станут предполагаемые двигатели. Как будут готовы, отправим. Пока на электричестве.

— Поднимет он их?

— И их, и еще четверых человек как минимум. Небольшой. Как видишь, на полужестком каркасе. Можешь и мягкий сделать. Вот тут вариант.

— Займемся. Но про секретность хочу поговорить.

Дела шли со своими сложностями, но в целом весьма положительно. Европейские бизнесмены устроили охоту за секретами, но Никифор жестоко пресекал любые попытки. Если те, кого пытались перевербовать, сообщали об этом, то получали вознаграждение. Вербовщика просто находили в Неве или не находили вовсе. Последний предатель из наших выявлен три месяца назад. Ночью по тревоге собрали отдел, где он работал, и прилюдно покарали.

Никифор поставил виновника посреди залы:

— Успел, поскудник, передать устройство холодильной установки и компрессора. За сколько продался, иудушка?

Молодой человек с бородкой клином трясся и не отвечал. Рукав коричневого сюртука оторван.

— Я с вами, как с детьми малыми. Всюду защита и оборона. Босота на вас посмотреть боится, не то что обчистить. Денег платят втрое от жалования доцентова. Да еще и премии. Что тебе не хватало? Да ладно, если бы сам чего изобрел да за свое детище и радел. Ты же у них украл, — Никифор театрально обвел рукой стоящий хмурый персонал, — хочешь, чтоб французы такое же наладили? Посмотрели и будет. Хватит театров.

Никифор в один шаг сблизился с предателем. Левая рука его запрокинула подбородок с бородкой вверх и в сторону. Правая резко и сильно дернула за темя. Раздался хруст. Тело обмякло. Помощники тут же натянули мешок и утащили волоком прочь.

Велели не распространяться, но Михаилу Веретенникову доложили все подробности, как руководителю. Тот решил мне пожаловаться. Тогда я велел созвать сотрудников отдела и прочих, кто в курсе по долгу службы.

— Мы здесь все свои, поэтому я прошу повторить Михаила Ильича то, что он мне наедине сказал.

— Я, Андрей Георгиевич, поддерживаю наказание для людей, отступивших от своего рода договора, — чуть дрогнувшим голосом говорит купец, — но подобная жестокость неуместна в наш просвещенный век. Близость Европы неким образом влияет на характер. Люди подавлены и в нервическом состоянии до сих пор после таких китайских казней.

— В том и дело, дорогой Михаил Ильич, что нет никакого договора. Есть клятва верности, которая имеет род пропуска в круг лиц, именующих себя народом или общиной. И выхода быть не может. Попросились вы, к примеру, в цыгане. А вас приняли. Дали новое имя на цыганском языке, жену, родственников, поддержку всего табора и всех прочих. А по прошествии счастливого времени вам надоело быть цыганом или еще по какой причине вы решили их бросить да полиции сдать. Что с вами они сделают?