Серафим Кухулин глядел под руку Келтии. Сдул золотой локон с губ и рассмеялся — как серебряным колокольчиком позвенел.

— Что же скажет Радамант на сей раз? — молвил он, засим развернулся и радостно потопал себе прочь по дороге.

Мак Канн оглядел труп.

— Похоронить бы нам его, — мрачно произнес он.

Достал из повозки лопату с коротким черенком и выкопал на обочине яму.

В ту яму положили они Бриана О Бриана.

— Погодите-ка, — сказал Мак Канн. — Не годится с ним вот так прощаться.

Сунул руку в карман и достал монетку.

— Пусть будет при нем что-то — путь у него неблизкий.

Поднял он руку О Бриана, силком разжал ему стиснутый кулак и положил туда серебряный трехпенсовик, затем вновь сложил пальцы в кулак и опустил ему на грудь.

Обернули лицо покойного газетой и закидали Бриана из рода Брианов глиной, утоптали ее хорошенько, а когда уходили, над землей потекли сумерки, и крупная звезда глянула мирно сквозь серые просторы.

Шли весь вечер.

Сумерки надвинулись, и в полусонном полусвете мир разлегся покойно.

Оказались они в равнинном краю, что шептался травой; не осталось низеньких холмов, что вздымались и опадали и вздымались вновь; почти не осталось деревьев; там и сям на просторе качала неспешными ветвями береза и тихонько шумела в безмолвии; там и сям топорщилось одинокой зеленью жесткое деревце, а вокруг него тянулся прочь и прочь в безвидность нескончаемый горизонт.

Царила тишина, тишина глубокая, и над всем этим дремал вечерний сумрак, обволакивал и нарастал.

Сколь медленными вуалями углублялась тьма! — нежная пряха свивала тонкие паутины и опускала мягкие покровы с небес на прах земной; мимолетно мигали звезды, сигналя крошечными вспышками, собираясь яркими легионами в одинокие скопления, а тоненький серп луны возникал из-за облака и замирал в отдалении знаком золота.

Но безмолвная красота небес и безмолвное погружение в сон земли никак не воздействовали на одного из наших путников.

Мак Канну было не по себе. Угрюм он был и раздражителен, метался от Айлин Ни Кули к дочери и обратно к Айлин Ни Кули, но доволен не был ни с той, ни с другой.

Ангелы брели за повозкой и разговаривали между собой; неспешный рокот их голосов плыл над дорогой, из того гула доносились слова «Бог», «Красота» и «Любовь» и звенели в воздухе то и дело, подобно заклинаниям.

Айлин Ни Кули шла слева от осла. Шагала тенью без черт, шаль затеняла ей лицо, а ум Айлин двигался внутри нее и для нее самой.

Мак Канн с Мэри шли справа от осла, и Патси непрестанно поглядывал на дочку, исподтишка, лукаво.

Тронул ее за локоть.

— Мэри, — прошептал он, — мне надо с тобой потолковать.

Она отозвалась голосом, тихим в близости:

— Да и мне с тобой надо.

— Что сказать хочешь?

— Хочу знать, где ты достал деньги, какие я увидела у тебя в руке, когда ты хоронил того человека.

— Это я и собираюсь тебе поведать, — прошептал он. — Слушай меня — и нишкни.

— Слушаю тебя, — сказала Мэри.

— Что нам за дело до вон тех ребят сзади? — разгоряченно зашептал Патси. — Они нам никто, и я от них устал.

— Ну ты скажешь тоже! — молвила она.

— Вот как поступим. Нынче ночью распрягать осла не станем, и когда они хорошенько уснут, тихонько уйдем сами, а их тут оставим. Айлин Ни Кули пойдет с нами, и к утру мы уже будем далеко.

Нипочем не поступлю так, — сказала Мэри.

Он метнул в нее искру ярости.

— Поступишь, как я велю, нахалка ты эдакая, — или тебе же хуже будет! — пригрозил он лютым шепотом.

— Не поступлю! — зашипела она в ответ. — Говорю тебе: не стану!

— Да чтоб тебя!.. — воскликнул Патси.

Мэри напустилась на него, шепча столь же свирепо:

— Что ты вытворил с ними? Что вытворил ты с ними, раз хочешь сбежать от них в ночи?

— Не распускай язык, ах ты!..

— Где тебя носило полтора дня? Откуда взял деньги, что я видела у тебя в руке, когда хоронили того человека?

Патси с трудом взял себя в руки; облизал сухие губы.

— Тебя не обдуришь, аланна, расскажу тебе правду. — Осторожно оглянулся на остальных, глубоко погруженных в беседу. — Вот что я сделал. Я добрался к тому месту у Ард-Мартина [29] где мы зарыли их вещи, и выкопал их.