Два дня спустя незнакомец вошел в церковь Санта-Каталина, что в районе Ломас-дель-Торо, в час, когда храм был закрыт, помочился и испражнился на алтарь, а также обезглавил все статуи, что попались ему на пути. В этот раз новость попала в федеральные СМИ и журналист «Голоса Соноры» окрестил преступника Одержимым грешником. Насколько Хуан де Дьос Мартинес представлял себе дело, это мог совершить любой другой уродец, но в полиции решили, что это Грешник, и он предпочел держаться той же гипотезы. Понятное дело, жильцы из домов рядом с церковью ничего не слышали — хотя обезглавить такую прорву святых образов быстро не получится, да и шум это производит существенный. В церкви Санта-Каталина никто не жил. Священник, что служил в ней, приходил раз в день и сидел там с девяти утра до часу дня, а потом отправлялся к месту работы в приходской школе в районе Сьюдад-Нуэва. Ризничего тоже не было, а служки, что помогали в ходе мессы, иногда приходили, а иногда и не приходили. На самом деле церковь Святой Каталины не могла похвастаться множеством прихожан, и практически вся утварь там была дешевой — ее приобрел епископат в магазине из центральной части города, в котором продавались облачения и изваяния святых оптом и в розницу. Священник оказался открытым для общения человеком где-то даже либерального толка. Происшествие, похоже, не произвело на него какого-то особого впечатления и даже не рассердило. Он быстренько подсчитал ущерб и сказал, что для епископата это вообще не сумма. При виде экскрементов на алтаре не изменился в лице. Только сказал: через пару часов, когда вы уйдете, все будет снова сиять чистотой. А вот количество мочи его встревожило. Плечом к плечу, как сиамские близнецы, судейский и священник обошли все уголки, где умудрился помочиться Грешник, и священник наконец сказал, что, похоже, у чувака мочевой пузырь величиной с легкое. Тем вечером Хуан де Дьос Мартинес подумал: а ведь Грешник нравится ему все больше и больше. Во время первого нападения он применил насилие и чуть не убил ризничего, но с каждым днем все совершенствовался. Во время второго нападения просто напугал пару старушек, а во время третьего его вообще никто не видел и он смог поработать в тишине и покое.

Прошли три дня после осквернения церкви Святой Каталины, и Грешник глубокой ночью заявился в церковь Господа Нашего Иисуса Христа, что в районе Реформа,— в самую старинную церковь города, постройки середины восемнадцатого века, церковь, в которой некоторое время стоял епископский престол Санта-Тереса! В соседнем доме на углу улиц Солер и Ортис-Рубио спали трое священников и двое молодых индейцев-семинаристов из племени папаго — те учились в университете Санта-Тереса на факультете антропологии и истории. Причем не только учились, но и занимались кое-какой уборкой: каждый вечер мыли посуду, собирали грязное белье священников и вручали его женщине, которая потом все относила в прачечную. Тем вечером один из семинаристов не спал. Он попытался сесть за учебу в своей комнатушке, а потом отправился в библиотеку на поиски нужной книги, где безо всякой причины вдруг плюхнулся в кресло, начал читать и… уснул. Здание сообщалось с церковью переходом, который вел непосредственно в ректорат. Говорили, что существует и другой переход — подземный, священники пользовались им во время революции и восстания кристерос, но о существовании этого перехода папаго не знал. И тут его разбудил звук бьющегося стекла. Сначала он решил — непонятно почему — что это шумит дождь, но быстро понял, что звук идет изнутри церкви, и не снаружи. Тогда он встал и отправился посмотреть, что происходит. Дойдя до места, услышал стоны и подумал, что кто-то нечаянно закрылся в исповедальне — такого в принципе не могло случиться, ведь те не закрывались. Студент был трусоват (в противоположность тому, что рассказывали о его племени) и не решился зайти в церковь в одиночку. Поэтому разбудил второго семинариста, оба пошли и постучали — очень деликатно! — в дверь к падре Хуану Карраско, который в этот час, как и все остальные обитатели здания, спал. Падре Хуан Карраско выслушал папаго в коридоре, а поскольку читал газеты, сразу сказал: это, наверное, Грешник. И тут же вернулся к себе в комнату, надел брюки и кроссовки, в которых бегал по утрам и играл в мяч, а из шкафа извлек старую бейсбольную биту. Потом отправил одного семинариста будить консьержа — тот спал в своей комнатушке на первом этаже, рядом с лестницей, и в сопровождении папаго, который его разбудил, отправился в церковь. Поначалу им показалось, что там никого нет. Стекловидный дымок от свечей медленно поднимался к куполу, внутри храма висело густое, темно-желтого цвета облако. Однако они тут же услышали стон — словно бы ребенок изо всех сил сдерживал рвоту, а потом стон послышался еще и еще раз, а следом — знакомый звук: кого-то стошнило. Это Грешник, прошептал семинарист. Падре Карраско нахмурился и без колебаний направился к месту, откуда доносился звук, зажав бейсбольную биту двумя руками с видом человека, который хочет эту биту применить. Студент за ним не пошел. Ну, разве что сделал шажок-другой вслед за священником, а потом застыл на месте, исполненный невыразимого ужаса. По правде, у него от страха зуб на зуб не попадал. Он не мог себя заставить ни пойти вперед, ни отступить. Так что, как он в дальнейшем поведал полиции, папаго начал молиться.

Что именно ты читал? — спросил его судейский Хуан де Дьос Мартинес. Папаго не понял вопроса. «Отче наш»? — уточнил вопрос судейский. Нет, нет, нет, я от страха все забыл, сказал папаго, молился о спасении души, молился мамочке, просил, чтобы мамочка меня не покидала. Тут до него донесся звук удара бейсбольной биты по столбу. Интересно, подумал он или вспомнил, что подумал, это позвоночный столб Грешника или колонна метр девяносто высотой, на которой стояла деревянная статуя архангела Гавриила. Затем кто-то шумно выдохнул. Снова застонал Грешник. Потом падре Карраско принялся костерить кого-то по матушке — но, по правде говоря, ругался он странновато: папаго не понял, бранят Грешника или его самого за то, что струсил и не пошел дальше, а может, честят и вовсе незнакомого человека из прошлого отца Карраско, человека, с которым семинарист никогда не познакомится, а падре никогда больше не увидится. Затем раздался звук, с которым бейсбольная бита падает на пол, тщательно и без зазоров выложенный каменными плитами. Дерево, в смысле, бита, подпрыгнула несколько раз, а затем все затихло. И практически тут же послышался крик — да такой, что семинарист снова исполнился священного ужаса. Думал не думая. Или думал, но какие же жуткие образы приходили на ум… Затем ему привиделась (а может, он разглядел взаправду) резко очерченная пламенем свечи — или молнии, не было разницы,— фигура Грешника: тот, размахнувшись битой, со всей силой бил по ногам ангела, и статуя падала с пьедестала. И снова звук удара дерева о камень, только на этот раз дерево старое-старое, словно бы дерево и камень в этом случае обратились в строго противоположные по значению слова. И еще удар, и еще. А потом быстрые шаги консьержа, который тоже бросился в темноту, и голос другого семинариста, который спрашивал на языке папаго, что случилось и где болит. А затем еще крики и еще священники, и голоса, которые звали полицию, и закружились белые рубашки, и запахло дрянью, словно бы кто-то опрокинул на камни пола старой церкви галлон аммиака, это был запах мочи — и, как сказал судейский Хуан де Дьос Мартинес, ее было многовато для одного человека с мочевым пузырем нормального размера.

Ну это уже ни в какие ворота не лезет, сказал Хуан де Дьос Мартинес, опустившись на колени и осматривая трупы отца Карраско и консьержа. Судейский также осмотрел окно, через которое преступник проник в церковь, а потом вышел на улицу и некоторое время бродил по Солер и Ортис-Рубье и площади, которую жители окрестных домов по ночам использовали в качестве бесплатного паркинга. Вернувшись в церковь, он застал уже прибывших Педро Негрете и Эпифанио, а шеф полиции тут же помахал ему: мол, иди, иди сюда. Некоторое время они разговаривали и курили, сидя на скамьях в заднем ряду. Под кожаной курткой у Негрете виднелась пижамная рубашка. Пахло от него дорогим одеколоном, и вид у него был цветущий. На Эпифанио красовался голубой костюм, который отлично смотрелся в слабом свете, проникавшем в церковь. Хуан де Дьос Мартинес сказал начальнику полиции, что Грешник явно передвигается на машине. А это тебе откуда известно? Он не может ходить пешком — это сразу привлечет внимание, сказал судейский. Уж больно от него мочой должно нести. А расстояние между Кино и Реформой приличное. Расстояние между Реформой и Ломас-дель-Торо тоже немаленькое. Предположим, Грешник проживает в центре города. От Реформы до центра можно дойти пешком, а ночью и вовсе никто не заметит, что ты пахнешь мочой. А вот из центра в Ломас-Дель-Торо… не знаю, тут пешего пути на час, не меньше. Или даже больше, добавил Эпифанио. А от Ломас-дель-Торо до Кино сколько пешкодралом? Больше сорока пяти минут, но тут главное — не заблудиться, сказал Эпифанио. А о пути из Реформы в Кино можно вообще не упоминать, такая тут даль, сказал Хуан де Дьос Мартинес. Значит, этот козел на машине катается, пробормотал начальник полиции. Это единственное, в чем мы можем быть уверены, сказал Хуан де Дьос Мартинес. И, наверное, он возит в машине чистую одежду. А это зачем? — удивился начальник полиции. Как мера предосторожности! Значит, ты думаешь, что Грешник наш — не дурак? А крышу у него срывает, когда он заходит в церковь, а когда выходит, он нормальный обычный человек, прошептал Хуан де Дьос Мартинес. Черт, пробормотал начальник полиции. А ты что думаешь, Эпифанио? Такое возможно, отозвался тот. Если он живет один, то вполне может возвращаться домой весь обоссаный — от машины до квартиры рукой подать. А если он живет с какой-нибудь старушкой или с родаками, то прямо обязательно должен переодеться перед тем, как заявиться домой. Логично, покивал начальник полиции. Но главный вопрос такой: как нам положить конец этому делу? Есть идеи? Сразу в голову приходит: поставить в каждой церкви по полицейскому и ждать, когда Грешник сделает первый шаг, сказал Хуан де Дьос Мартинес. У меня брат прям очень верующий, сказал начальник полиции, словно бы думая вслух. Мне надо задать ему пару вопросов. А ты, Хуан де Дьос, что думаешь? Где живет Грешник? Не знаю, шеф, отозвался судейский, в любом случае, даже если у него машина есть, он вряд ли живет в Кино.

В пять утра, вернувшись домой, Хуан де Дьос Мартинес обнаружил на своем автоответчике сообщение от директрисы сумасшедшего дома. Тот, кто вам нужен, проговорил автоответчик, страдает сакрофобией. Позвоните мне, и я все объясню. Несмотря на ранний час, Хуан тут же набрал ее номер. Ему ответил записанный голос директора. Я Мартинес, из судебной полиции, простите, что звоню в это время… я прослушал ваше сообщение… Я только что приехал домой… Этой ночью Грешник… В общем, завтра я с вами свяжусь… То есть уже сегодня… Спокойной ночи и спасибо за сообщение. Потом он снял ботинки и штаны и упал в кровать — но заснуть так и не удалось. В шесть утра он был уже в участке. Компания патрульных отмечала день рождения товарища, и они пригласили его выпить. Но Хуан отказался. Из кабинета судейских, где никого не было, он слышал, как этажом выше раз за разом пели «маньянитас» [22]. Составил список полицейских, с которыми хотел работать в команде. Потом написал отчет для судебной полиции Эрмосильо и пошел за кофе к кофемашине. Два патрульных, обнявшись, спускались с лестницы, и он пошел за ними. В коридоре стояли и разговаривали полицейские, собравшись в группки из двух, трех и четырех человек. Время от времени какая-то компания разражалась громким хохотом. Какой-то парень в белом, но в джинсах, катил носилки. На них, полностью укрытый серой пленкой, лежал труп Эмилии Мена Мена. Никто не обратил на него внимания.

В июне умерла Эмилия Мена Мена. Тело обнаружили на подпольной свалке рядом с улицей Юкатекос, ближе к кирпичной фабрике ­«Эрманос Коринто». Экспертиза установила, что женщину изнасиловали, несколько раз ударили ножом и подожгли, но причина смерти была не указана: она умерла от ударов ножом или от ожогов? Непонятно. Также не удалось установить, была ли Эмилия Мена Мена уже мертва, когда ее подожгли. На свалке, куда сбросили ее тело, то и дело возникали пожары — в большинстве своем поджоги, но случались и стихийные возгорания; так что вполне могло быть, что ожоги появились из-за случайного пожара, а не злой воли убийцы. У свалки не было официального названия — она же подпольная,— но в народе ее прозвали Эль-Чиле. Днем на Эль-Чиле и соседних пустырях, которые свалка в конце концов тоже поглотит, не было ни души. А вот ночью появлялись те, у кого ничего нет — и даже беднее. В Мехико-сити их называют тепорочи, но тепорочо — это барчук-жизнелюб, циник с чувством юмора и склонностью к рефлексии,— совсем другое дело по сравнению с людьми, что шатаются в одиночестве или парами по Эль-Чиле. Их немного. Говорят они на труднопонимаемом жаргоне. Полиция устроила облаву следующей ночью, сразу после того, как нашли труп Эмилии Мена Мена, и сумела задержать лишь троих детей, что рылись в мусоре в поисках картона. Ночных жителей Эль-Чиле совсем немного. Ожидаемая продолжительность их жизни — короткая. В основном, оказавшись на свалке, они умирают через полгода. Их пищевые привычки и сексуальная жизнь — тайна. Возможно, они уже забыли, как это — есть и трахаться. Или еда и секс перешли для них в разряд вещей недостижимых, невыразимых — чего-то, что не поддается вербализации и не подвластно действию. Все они, без исключения, больны. Снять одежду с трупа на Эль-Чиле — значит снять с него кожу. Численность их стабильна: никогда не меньше трех и никогда не больше двадцати.

Главным подозреваемым в деле об убийстве Эмилии Мена Мена стал ее бойфренд. Когда полиция пришла за ним в дом, где он жил с родителями и тремя братьями, он уже уехал. Родные сказали, что он сел на автобус через один или два дня после того, как нашли труп. Отца и двух братьев засадили в тюрьму на пару дней, однако вырвать какую-нибудь связную информацию из них не получилось; зато они выдали адрес брата отца в Сьюдад-Гусман, куда, предположительно, мог отправиться подозреваемый. Полицию Сьюдад-Гусман привлекли к поискам, несколько агентов даже лично заявились по адресу, соблюдая все юридические формальности, однако не обнаружили даже следа предполагаемого убийцы. Убийство осталось нераскрытым и вскоре забылось. Пять дней спустя, когда над делом Эмилии Мена Мена еще работали полицейские, консьерж подготовительных курсов Морелос обнаружил тело другой женщины. Она лежала на поле, где ученики играли в футбол и бейсбол, точнее, это был пустырь, с которого открывался вид на Аризону и хитиново-блестящие крыши сборочных фабрик с мексиканской стороны и грунтовые дороги, которые соединяли фабрики с сетью асфальтированных шоссе. Рядом, за проволочной оградой, находились дворик школы и собственно школа — два здания в три этажа каждое, занятия там проходили в больших и солнечных классах. Школу открыли в 1990 году, и консьерж работал там с первого дня. Он приходил в школу первым и уходил последним. Утром того дня, когда он нашел мертвую женщину, что-то привлекло его внимание, пока он забирал в кабинете директора свою связку ключей от всех дверей школы. Поначалу до него не дошло, что происходит. И только зайдя в туалет, он понял. Стервятники. Над пустырем рядом с двориком кружили стервятники. Тем не менее у консьержа было много дел, и он решил заняться пустырем позже. Через некоторое время пришла кухарка с помощником, и он пошел к ним выпить кофе на кухне. Минут десять они говорили о том о сем, а потом консьерж спросил их, не видели ли они стервятников, что летают над школой. Оба ответили, что не видели. Тогда консьерж допил свой кофе и сказал, что прогуляется по пустырю. Он опасался, что найдет мертвую собаку. Если бы так оно и оказалось, ему пришлось бы вернуться в школу, в сарай, где он держал свои инструменты, взять лопату, вернуться на пустырь и выкопать яму достаточной глубины, чтобы ее не раскопали ученики. Но он нашел не собаку. Он нашел женщину. На ней были черная блузка и черные кроссовки, юбку задрали до самой талии. И еще. На ней не было трусов. Это он заметил в первую очередь. Затем осмотрел лицо и понял, что она умерла не прошлым вечером. Стервятник уселся на ограду, но консьерж отогнал его взмахом руки. У женщины были черные, до середины спины волосы. Или даже длиннее. Несколько прядок слиплись от запекшейся крови. На животе и вокруг вагины тоже запеклась кровь. Консьерж дважды перекрестился и медленно поднялся на ноги. Вернувшись в школу, рассказал кухарке о том, что произошло. Мальчишка-помощник в это время мыл кастрюлю, и консьерж говорил тихо, чтобы тот не услышал. Из кабинета позвонил директору, но тот уже выехал из дома. Консьерж нашел одеяло и пошел прикрыть тело. И только тогда осознал: женщину насадили на кол. Он шел обратно в школу и заливался слезами. Кухарка сидела во дворике и курила. Махнула ему рукой: мол, что там? Консьерж неопределенно дернул рукой и отправился к главному входу ждать директора. Когда тот приехал, они вдвоем пошли на пустырь. Со своего места во дворике кухарка видела, как директор приподнял одеяло и принялся рассматривать с разных углов то, что издалека казалось едва видимым свертком. К ним тут же присоединились учителя, а в десяти метрах от них сгрудились ученики. В двенадцать приехали две полицейские машины, еще одна машина без опознавательных знаков и скорая. Они и увезли женщину. Имя ее так и не удалось узнать. Эксперт-криминалист установил, что она умерла несколько — но непонятно сколько — дней назад. Возможная причина смерти — ножевые удары в грудь, но также в отчете фигурировал перелом костей черепа, который тоже можно было классифицировать как возможную причину смерти. Возраст погибшей — от двадцати трех до тридцати пяти лет. Рост — метр семьдесят два сантиметра.

Последнюю женщину, погибшую в июне 1993 года, звали Маргарита Лопес Сантос. Она пропала больше сорока дней тому назад. На второй день в полицейский участок номер два мать девушки подала заявление о том, что ее дочь пропала без вести. Маргарита Лопес работала на сборочной фабрике К&T, что на индустриальном полигоне Эль-Прогресо, поблизости от шоссе, идущего в Ногалес, и последних домов района Гуадалупе Виктория. В день, когда она пропала, Маргарита трудилась на фабрике в третью смену, с девяти вечера до пяти утра. Подруги рассказали, что на работу она пришла вовремя, впрочем, как и всегда,— Маргарита была девушкой старательной и ответственной; исчезла она по окончании смены и на выходе из фабрики. Правда, в это время никто ничего не видел, в том числе и потому, что в пять и в полшестого еще темно, а уличное освещение практически отсутствует. В большей части домов на северной стороне района Гуадалупе Виктория нет света. Выходы из индустриального парка — за исключением того, что ведет к шоссе в Ногалес,— тоже недостаточно освещены, дурно заасфальтированы, да и канализация там оставляет желать лучшего: все отходы сливаются в район Лас-Роситас и образуют озеро грязи, которая белеет под солнцем. Так вот, Маргарита Лопес вышла с работы в половину шестого. Это удалось установить с точностью. А потом пошла по темным улицам индустриального парка. Наверное, заметила фургончик, который каждый вечер парковался на пустой площади рядом с паркингом фабрики WS-Inc.,— там продавали кофе с молоком и прохладительные напитки и пирожные всех видов: всё для рабочих, которые шли на фабрику или выходили с работы. В основном это были женщины. Но есть Маргарита не хотела или знала, что дома ее ждет ужин,— и не остановилась там. Индустриальный парк, свет фонарей и окон сборочных фабрик остались у нее за спиной. Она перешла дорогу в Ногалес и углубилась в прилегающие к шоссе улицы района Гуадалупе Виктория. Через полчаса должна была пересечь его и выйти к своему району Сан-Бартоломе. В общем, пятьдесят минут ходу. Но в какой-то точке ее пути что-то случилось, что-то пошло необратимо не так, а ее матери потом сказали, что она, вполне возможно, сбежала с каким-нибудь парнем. Ей всего-то шестнадцать, сказала мать, и она хорошая девочка. Сорок дней спустя дети нашли ее труп рядом с халупой в районе Майторена. Правая рука опиралась на несколько листьев микании. Состояние трупа было таково, что эксперт не сумел установить причину смерти. Один из полицейских, что приехали за телом, подсказал, что это за растение. Листья хорошо к укусам москитов прикладывать, сказал он, наклоняясь и подбирая зелененькие остроконечные и твердые листочки.