Когда журналисты уехали из тюрьмы Санта-Тереса, адвокат уронила голову на стол и принялась тихонько всхлипывать — жалостно-жалостно, как совсем не плачут белые женщины. Так плачут индианки. Полукровки. Но не белые женщины, и в особенности не белые женщины, которые окончили университет. Когда она почувствовала руку Хааса на плече — тот сделал это не из любви или нежности, а как друг, а может, и не как друг, а как свидетель,— те немногие слезы, что капнули и покатились по поверхности стола (стола, который пах хлоркой и, как ни странно, кордитом), высохли и она подняла голову и посмотрела в бледное лицо своего подзащитного, своего мужчины, своего друга, лицо застывшее и в то же время расслабленное (как оно, интересно, могло быть расслабленным и застывшим?), так вот, он смотрел на нее с исследовательским интересом, словно бы они находились не в тюремном зале, а среди сернистых испарений на другой планете.

Двадцать пятого ноября был обнаружен труп Марии Элены Торрес, тридцати двух лет, он лежал в ее собственном доме на улице Сукре в районе Рубен Дарио. За два дня до этого, двадцать третьего ноября, улицы Санта-Тереса обошла демонстрация женщин: они двинулись от университета к мэрии, протестуя против убийств женщин и безнаказанности. Женщин собрала ЖСДМ, а к ним присоединились другие неправительственные организации — ПДР и разные студенческие группы. Согласно данным властей, в митинге участвовало не более пяти тысяч человек. Организаторы утверждали, что более шестидесяти тысяч человек прошли по улицам города. Мария Торрес шла среди них. Два дня спустя ее зарезали в собственном доме. Один из ударов пришелся в горло и вызвал кровотечение, которое послужило причиной смерти. Мария Элена Торрес жила одна — незадолго до смерти она ушла от своего мужа. Детей у нее не было. Соседи сказали, что на этой неделе они с мужем поругались. Когда полиция наведалась в пансион, где проживал муж, тот уже скрылся. Дело поручили судейскому Луису Вильясеньору, недавно прибывшему из Эрмосильо; тот через неделю допросов пришел к выводу, что убийцей был не муж, а парень Марии Элены, некий Аугусто или Тито Эскобар, с которым она встречалась уже месяц. Этот Эскобар жил в районе Ла-Вистоса и нигде не работал. Когда за ним пришли, его уже и след простыл. Равно как и муж, он скрылся. В доме нашли троих мужчин. На допросах они показали, что однажды вечером этот Эскобар вернулся в перепачканной кровью рубашке. Вильясеньор сказал, что никогда в жизни еще не допрашивал более вонючих типов. Дерьмо, сказал он, оно у них было как вторая кожа. Все трое перебирали мусор на нелегальной свалке Эль-Чиле. В доме, где они жили, не то что душа, водопровода не было. Как, блядь, спросил себя Вильясеньор, этот Эскобар сумел стать любовником Марии Элены? Под конец допроса Вильясеньор вывел всех троих задержанных во двор и нещадно избил их шлангом. Потом заставил раздеться, бросил им мыло и устроил душ из шланга в течение пятнадцати минут. Потом, когда его вырвало, он подумал, что его поступки не лишены внутренней логики. Словно бы одно вытекало из другого. Вот он их отлупил куском зеленого шланга. Вода лилась из черного ­шланга. Мысли его утешили. Перебиратели мусора дали ему описание возможного убийцы, он составил фоторобот и разослал его в полицейские участки других городов. Тем не менее дело так и не закрылось. Бывший муж и жених просто исчезли, и о них больше никто никогда не слышал.

Естественно, однажды работа кончилась. Дилеры и галереи меняются. Мексиканские художники — нет. Они навсегда остаются мексиканскими художниками, скажем, как марьячи, а вот дилеры однажды садятся в самолет и улетают на Каймановы острова, а галереи закрываются или понижают жалованье сотрудникам. Это и произошло с Келли. Тогда она решила заняться дефиле. Первые месяцы все шло хорошо. Мода — она как живопись, только попроще. Одежда дешевле, и никто не требует от платья того же, что и от картины, в общем, поначалу все шло успешно, у нее были нужный опыт и контакты, люди доверяли если и не ей, так ее вкусу, дефиле пользовалось успехом. Но она плохо контролировала себя и свои доходы, и всегда, сколько я помню, жаловалась на безденежье. Временами ее ритм жизни выводил меня из себя, и мы жутко ссорились. Сколько раз я ее представляла холостым или разведенным мужчинам, готовым жениться на ней и финансировать ее хотелки,— но нет, Келли упиралась в свою безупречную независимость. Нет, я не имею в виду, что она была прямо святой. Не была. Я знаю мужчин (я знаю, потому что эти самые мужчины жаловались мне потом со слезами на глазах), которых она использовала по полной программе. Но она никогда не выходила из-под защиты закона. Они давали ей все, что бы она ни попросила, потому, что просила она, Келли Ривера Паркер, а не потому, что считали себя обязанными финансировать супругу, или мать (хотя в то время Келли уже решила, что у нее не будет детей), или официальную любовницу. Было что-то в ее природе, оно отвергало любой вид отношений,— из-за этого бескомпромиссного отношения к жизни она оказывалась в деликатной ситуации, за которую Келли, кроме того, винила не себя, а непредсказуемые повороты судьбы. Она жила, как Оскар Уайльд, не по своим возможностям — жизнь требовала от нее больше, чем она могла выдержать. А самое невероятное — это никак не влияло на ее характер, не озлобляло ее. Нет, конечно, мне приходилось видеть ее в ярости, в гневе, но все эти приступы проходили буквально за несколько минут. Еще одно ее качество, которое меня всегда привлекало,— это готовность поддержать друга. Впрочем, если подумать, это не совсем то качество. Но она была такой: дружба — это святое, и она всегда была на стороне своих друзей. К примеру, когда я вступила в ИРП, дома это произвело легкое землетрясение, если так можно выразиться. Некоторые журналисты, которых я знала много лет, перестали со мной разговаривать. А худшие из них разговаривать продолжили, но за моей спиной. Как вы хорошо знаете, у нас страна такая — каждый первый мачо, но почему-то кругом полно пидорасов. Иначе как объяснить, что у нас такая история. Но Келли всегда была на моей стороне, никогда не требовала от меня объяснений, никогда мне ничего такого не говорила. Остальные, как вы знаете, сказали, что я вступила в партию ради выгоды. Конечно, ради выгоды. Вот только есть разные способы стяжать преуспеяние, и я уже устала говорить об этом в пустоту. Да, я жаждала власти, отрицать не буду. Хотела развязать себе руки, хотела изменить что-нибудь в этой стране. Это я также не буду отрицать. Хотела улучшений в здравоохранении и образовательной системе, поспособствовать в меру сил тому, чтобы подготовить Мексику к вступлению в XXI век. Если это значит ради выгоды — что ж, пусть так и будет, ради выгоды. Естественно, добилась я мало чего. Я руководствовалась мечтами, а не здравым смыслом и быстро поняла свою ошибку. Ты думаешь, что изменить все к лучшему можно изнутри. Поначалу хочешь все поменять, оставаясь снаружи, а потом понимаешь: а ведь изнутри больше возможностей добиться изменений. По крайней мере, думаешь: внутри у тебя больше свободы действовать. Это ложь. Есть кое-что, оно не меняется ни изнутри, ни снаружи. И вот тут начинается самое интересное. Самая невероятная часть истории (что нашей бедной мексиканской — что нашей грустной латиноамериканской). Вот тут начинается нечто не-ве-ро-ят-но-е. Если действуешь изнутри и ошибаешься, ошибки теряют свой смысл. Ошибки перестают быть ошибками. Ты ошибаешься, колотишься головой о стену — а это превращается в политические добродетели, в политические риски, в политическое присутствие, в твой рейтинг. Быть и ошибаться, по правде говоря,— вот чем оборачиваются все часы, по крайней мере, все часы с восьми вечера до пяти утра, такое вот оптимальное поведение — прицепиться и ждать. Плевать, что ты ничего не делаешь, плевать, что влипаешь в неприятности, важно то, что ты тут. Где? Да вот там, где нужно быть. Так и получилось, что я перестала быть известной и стала знаменитой. Я была привлекательной женщиной, за словом в карман не лезла, динозавры ИРП посмеивались над моими выходками, акулы ИРП держали меня за свою, левое крыло партии неизменно и единодушно поддерживало мои дерзкие выступления. А я — я и половины того, что происходило, не понимала. Действительность — она как пьяный сутенер. Разве не так?

Первая лекция Альберта Кесслера в Университете Санта-Тереса снискала такой головокружительный успех у публики, что и старожилы не помнили, когда такое случалось в прошлый раз. За исключением двух давних случаев (выступление кандидата от ИРП в президенты и выступление избранного президента), университетский амфитеатр на полторы тысячи мест никогда еще не забивался полностью. По самым скромным подсчетам, послушать Кесслера пришли более трех тысяч человек. Это стало событием в социальной жизни — любой хоть что-то из себя представляющий человек в Санта-Тереса хотел познакомиться, быть представленным такому знаменитому гостю или, по крайней мере, увидеть его вблизи; это было событием политической жизни — самые упертые группы оппозиции замолкли или вели себя скромнее, причем притихли даже самые горластые, и даже феминистки и объединения родственников похищенных женщин и девочек решили посмотреть на это научное чудо — чудо человеческого разума, примененного к делу современным Шерлоком Холмсом.

Заявление Хааса, в котором он обвинял братьев Урибе, напечатали все шесть газет, что отправили своих журналистов в тюрьму Санта-Тереса. Пять из них, до того как вывести это в новости, показали его полиции, которая, как и крупные газеты Мексики, громко заявила, что обвинение ни на чем не основано. Также позвонили в дом Урибе и поговорили с их родственниками, и те сказали, что Антонио и Даниэль ­уехали: или уже не живут в Мексике или переехали в столицу, где учились в одном из университетов. Журналистка из «Независимой газеты Финикса» Мэри-Сью Браво даже разжилась адресом отца Даниэля Урибе и попыталась взять у него интервью — но все ее попытки окончились ничем. Хоакин Урибе был постоянно занят: он то уезжал из города, то только что вышел. Пока Мэри-Сью Браво сидела в Санта-Тереса, она случайно пересеклась в городе с журналистом «Раса Грин-Вэлли», который единственный из всех репортеров, присутствовавших на пресс-конференции Хааса, не напечатал опровержения ­полиции, рискуя тем самым получить иск от семейства Урибе и от официальных учреждений Соноры, которые занимались делом. Мэри-Сью Браво увидела его через окно недорогого ресторана в районе Мадеро, где журналист «Вэлли» обедал. Обедал, надо сказать, не один: рядом сидел крепкого сложения чувак, похожий, по мнению Мэри-Сью, на полицейского. Поначалу журналистка не придала этому значения и пошла себе дальше, но буквально через несколько метров ее охватило предчувствие, и она вернулась. Журналист «Вэлли» сидел уже один и с аппетитом поедал чилакиль. Они поздоровались, и журналистка спросила, может ли она присесть. Конечно, ответил тот. Мэри-Сью заказала кока-колу лайт и некоторое время они проговорили о Хаасе и избегающем встреч семействе Урибе. Потом репортер «Вэлли» оплатил свой счет и ушел, оставив Мэри-Сью в одиночестве в ресторане, полном чуваков, которые, как и журналист, походили на трудяг и нелегальных эмигрантов.

Первого декабря был обнаружен труп девушки в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет; тело нашли в русле пересохшего ручья в окрестностях Касас-Неграс. Труп обнаружил Сантьяго Каталан, который в тот момент охотился и удивился тому, как ведут себя собаки рядом с ручьем. Ни с того ни с сего, сказал свидетель, собаки задрожали, словно учуяли тигра или медведя. Но тут нет ни тигров, ни медведей, так что я подумал: они, наверное, учуяли призрак тигра или медведя. Я знаю моих собак, и если они начинают дрожать и постанывать,— это не просто так. Тогда мне стало любопытно, и я надавал собакам пенделей (ведите себя как мужики, черт бы вас побрал!) и решительно направился к ручью. Дойдя до пересохшего русла не более пятидесяти сантиметров глубиной, Сантьяго Каталан ничего не увидел и не унюхал, и даже собаки вдруг притихли. Но за поворотом русла услышал шум, а собаки опять залаяли и задрожали. Над трупом кружили мириады мух. Сантьяго Каталана так поразила находка, что он спустил собак и пальнул в воздух. Мухи на мгновение разлетелись, и он понял — труп женский. Естественно, тут же вспомнил: а ведь здесь не первый раз находят убитых молодых женщин. И испугался: а вдруг убийцы еще не ушли, не надо было стрелять! Потом очень осторожно выбрался из ручья и огляделся вокруг. Только вороны и кактусы и вдалеке тоже кактусы, и все это на фоне наползающих друг на друга оттенков желтого. Вернувшись на ранчо (оно называлось Игрок, Эль-Хугадор, и располагалось в окрестностях Касас-Неграс), он позвонил в полицию и указал точное место, где лежало тело. Потом умылся, все так же думая об этой несчастной, переодел рубашку и перед выходом приказал одному из работников следовать за ним. Когда к ручью приехала полиция, Каталан был еще при оружии — в руках ружье, на поясе патронташ. Тело лежало лицом вверх, на ноге, точнее, на щиколотке остались несдернутыми черные брюки с пуговицами. Также были обнаружены четыре раны, нанесенные холодным оружием: одна в область живота, три другие — в грудь, на шее остались ссадины. Девушка была смуглой, с черными крашеными волосами до плеч. В нескольких метрах валялся кед марки «Конверс», черный с белыми шнурками. Остальная одежда исчезла. Полиция обошла русло в поисках улик, но ничего не нашла — а может, не сумела найти. Четыре месяца спустя по чистой случайности жертву идентифицировали. Это была Урсула Гонсалес Рохо, двадцати или два­дцати одного года, незамужняя, постоянное место жительства — город Сакатекас. Она приехала в Санта-Тереса и через три дня была похищена и убита. Это рассказала подруга Урсулы из Сакатекаса — девушка ей звонила. Урсула была счастлива, сказала подруга, ведь она могла найти работу на фабрике. Опознали ее по «конверсам» и маленькому шраму на спине в форме молнии.

Действительность — она как обкуренный сутенер среди грозовых громов и молний, сказала депутат. А потом замолчала, словно решила во что бы то ни стало услышать далекие громовые раскаты. Потом взяла свой стакан текилы, который был снова полон, и сказала: объем моей работы с каждым днем увеличивался — это чистая правда. Каждый день как белка в колесе: званые ужины, поездки, встречи, планерки, которые оказывались совершенно бесполезными, только уставала я от них, уставала как собака, каждый день интервью, опровержения, телевизионщики, любовники, чуваки, с которыми я спала не знаю почему, может, чтобы дать пищу слухам о легендарной Асусене, может, потому, что они мне нравились, а может, просто хотелось их выебать, один раз, это да — пусть попробуют да не привыкают, или, может, потому, что мне хотелось трахаться тогда и где захочет моя левая нога, и у меня ни на что не хватало времени: моим состоянием занимались адвокаты, и, сказать — не солгать, в их руках оно не только не уменьшалось, а даже увеличивалось, мой сын был в руках у преподавателей, а у меня с каждым днем прибавлялось работы: гидрографические проблемы в штате Мичоакан, дороги в Керетаро, встречи, конные памятники, канализация — все дерьмо квартала проходило через мои руки. В те времена я позабыла о многих своих друзьях. Виделась только с Келли. Едва выдавалась свободная минутка, тут же ехала к ней домой, в квартиру в районе Кондеса, и мы пытались разговаривать. Но, по правде говоря, я приходила такая уставшая, что с общением у меня не ладилось. Она мне что-то рассказывала, я это точно помню, рассказывала о себе, еще много раз что-то объясняла, а потом попросила денег — а я просто вытащила чековую книжку и подписала ей чек: сумму пусть сама себе проставит. Еще я могла отрубиться и уснуть прямо посередине беседы. Еще мы выходили поужинать и смеялись, но у меня почти всегда голова была занята другим, я обдумывала еще не решенные проблемы, то и дело теряла нить беседы. Келли никогда меня в этом не упрекала. А еще — когда я появлялась на телевидении, на следующий день она отправляла мне букет роз с запиской: мол, как здорово ты выступила и как я тобой горжусь. И на каждый день рождения обязательно присылала мне подарок. В общем, такие вот приятные штуки. Естественно, со временем я поняла, что к чему. Модные дефиле, которые Келли организовывала, проводились все реже и реже. Ее модное агентство тоже изменилось — было элегантным, динамично развивающимся, а превратилось в темное и большей частью закрытое помещение. Однажды я зашла с Келли в это место, и меня очень впечатлил масштаб упадка и разорения. Я спросила, что происходит. Она посмотрела на меня, улыбнулась — одной из своих беззаботных улыбок — и сказала: лучшие мексиканские модели предпочитают контракты с американскими или европейскими агентствами. Вот там деньги крутятся, да. Я хотела узнать, что происходит с ее бизнесом. Тогда Келли распахнула руки и сказала — ну, вот это и происходит. Она имела в виду темноту, пыль, опущенные занавески. И тут меня посетило пробирающее до дрожи предчувствие. Да, это, наверное, было предчувствие. Я не из тех женщин, что вздрагивают по любому поводу. Я села в кресло и попробовала разобраться во всем этом. Снимать подобный офис всегда было дорого, и мне показалось, что не имело смысла столько платить за полудохлую компанию. Келли же ответила, что время от времени организовывает дефиле, и назвала мне места — живописные, необычные, не каждому в голову придет устраивать там показы высокой моды; впрочем, думаю, что высокой модой там и не пахло, а потом сказала: мол, с того, что я зарабатываю на этом, могу оплатить аренду офиса. Также она мне рассказала, что сейчас организовывает вечеринки — не в Мехико, а в столицах других штатов. А это еще что такое? — удивилась я. Это очень просто, сказала Келли, представь на мгновение, что ты — типичная богатая дама из Агуаскальентеса. И тебе нужно задать вечеринку. Представь, что ты хочешь, чтобы праздник удался по всем статьям. Другими словами, впечатлил твоих друзей и партнеров. Что делает вечеринку запоминающейся? Ну, скажем, шведский стол, официанты, оркестр, в конечном счете, много чего, но самое главное — то, что делает праздник не похожим ни на какой другой. Знаешь, что это? Гости, сказала я. Именно, гости. Если ты богачка из Агуаскальентеса и у тебя много денег и хочется, чтобы праздник запомнился,— что ж, тогда ты звонишь мне. Я все организовываю. Словно это еще одно дефиле. Я занимаюсь едой, обслугой, украшением дома, музыкой — но, самое главное, в зависимости, конечно, от бюджета праздника, я занимаюсь приглашением гостей. Если хочешь, чтобы присутствовал герой-любовник из любимого киносериала, тебе нужно переговорить со мной. Хочешь, чтобы пришел телеведущий — опять же, нужно переговорить со мной. Скажем так, я занимаюсь тем, что приглашаю знаменитостей. Тут все зависит от денег. Конечно, знаменитый телеведущий в Агуаскальентес не поедет. А вот в Куэрнаваку — туда да, туда я сумею его привезти. Нет, понятно, это все непросто и недешево, но я могу попробовать. Привезти актера из сериала в Агуаскальентес вполне возможно, но тоже недешево. А если актер переживает не лучшие времена, например, нигде не снимался последние полтора года, шансы, что он приедет, возрастают. И не за космические деньги. В чем же заключается моя работа? А я их убеждаю приехать. Сначала звоню, мы идем попить кофе, я их прощупываю. Потом заговариваю о вечеринке. Говорю: если туда приедете, хорошо заплатят. В этот момент переговоров мы обычно начинаем торговаться. Я предлагаю немного. Они хотят больше. Мы медленно сближаем наши позиции. Я им называю имя хозяев. Говорю, что это очень важные люди — в провинции, конечно, но все равно важные. С моей подачи они несколько раз повторяют имена супруги и супруга. Меня спрашивают, буду ли я там. Конечно, буду. Буду все контролировать. Меня спрашивают, как там гостиницы в Агуаскальентес, Тампико, Ирапуато. Хорошие гостиницы. Кроме того, в домах, куда мы ездим, полно комнат для гостей. Наконец мы приходим к соглашению. В день вечеринки приезжаю я и два или три знаменитых гостя — и вот вечеринка удалась. И на этом ты достаточно зарабатываешь? Очень даже неплохо я зарабатываю, сказала Келли, хотя есть проблема, конечно: случаются безденежные времена, когда никто и слышать не хочет о грандиозных вечеринках, а я-то экономить не умею — ну и вот, у меня тоже временами в кармане пусто. Потом мы пошли, уж не помню куда: на вечеринку, а может, в кино или ужинать с друзьями, и больше к этой теме не возвращались. Так или иначе, она мне никогда не жаловалась. Думаю, иногда дела у нее шли хорошо, а иногда плохо. Тем не менее однажды ночью она мне позвонила и сказала, что у нее проблемы. Я подумала, что речь о деньгах, и сказала, что она может рассчитывать на мою помощь. Но речь была не о деньгах. У меня серьезная проблема, сказала она. Ты задолжала? — спросила я. Нет, не в этом дело. Я уже лежала в постели полусонная, и мне показалось, что голос у нее изменился, то есть это был голос Келли, конечно, но звучал он как-то странно, словно она сидела в одиночестве в своем офисе, свет выключен, и вот она в кресле и не знает, как и с чего начать разговор. Похоже, я влипла, сказала она. Если дело в полиции, сказала я ей, назови место, где ты, и я за тобой тут же приеду. Она сказала: нет, влипла, но не туда. Боже мой, Келли, сказала я, давай выкладывай или я пошла спать. В течение нескольких секунд мне казалось, что она повесила трубку или оставила телефон в кресле, а сама ушла. Потом я услышала ее голос — детский такой голосок, и он все повторял: не знаю, не знаю, и так несколько раз, и с такой убежденностью, будто это «не знаю» предназначалось не мне, а ей. Тогда я спросила: ты пьяна или под наркотиками? Поначалу она мне не ответила, словно не услышала вопроса, потом рассмеялась: да нет, и не пьяна и не под наркотиками, уверила она меня, ну, так, пару виски с содовой, но ничего серьезного. Потом извинилась за звонок в неурочный час. И сказала, что сейчас повесит трубку. Подожди, сказала я, если с тобой что-то не так, меня ты не обманешь. Она снова рассмеялась. Нет, все в порядке, сказала она. Прости, это все возраст — с годами становишься все истеричнее, сказала она, спокойной ночи. Подожди, не вешай трубку, не вешай трубку, сказала я. Что-то с тобой не так, не лги мне. Я никогда тебе не лгала, сказала она. Мы обе замолчали. Только в детстве я врала, сказала Келли. Ах да? В детстве я врала всем, не всегда, конечно, но врала. А сейчас больше не вру.

Неделю спустя, рассеянно почитывая «Расу Грин-Вэлли», Мэри-Сью Браво узнала, что журналист, который писал о знаменитой, но окончившейся пшиком встрече с Хаасом, пропал без вести. Так писала его газета, которая, кстати, единственная опубликовала эту новость — местную, расплывчатую, настолько местную, что, похоже, ей заинтересовалось только его непосредственное начальство. Как писала газета, Хосуэ Эрнандес Меркадо (так его звали) пропал пять дней назад. Его отправили делать репортаж об убийствах женщин в Санта-Тереса. Ему было тридцать два. Жил один, в Соноите, в скромном домике. Родился в Мехико, но вот уже пятнадцать лет жил в Соединенных Штатах, где получил американское гражданство. Опубликовал два сборника стихов, оба на испанском, в маленьком издательстве в Эрмосильо, похоже, за свой счет, а также две пьесы на чикано или спэнглише в техасском журнале «Окноус», в чьем гостеприимном лоне укрывалась непредсказуемая команда авторов, которые писали на этом неоязыке. В качестве репортера «Людей» он опубликовал длинную серию статей о батраках — батраками были его родители, да и он сам в свое время так работал. Героический самоучка, заканчивала материал газета — и Мэри-Сью подумала, что эта статья очень похожа на некролог.