Пресс-конференция Хааса вызвала в городе небольшой скандал. В некоторых газетах поинтересовались, с каких это пор заключенный может вызвать к себе прессу и говорить с ней из тюрьмы, словно бы это был его собственный дом, а не место, куда его определило государство и суд, дабы убийца заплатил за преступление или, как было сказано в материалах дела, отбыл наказание. Говорили, что мэр получил за это от Хааса деньги. Говорили, что Хаас — наследник, причем единственный, очень богатой европейской фамилии. Добавляли к этому, что у Хааса денег просто немерено и вся тюрьма Санта-Тереса к его услугам.

Тем вечером после пресс-конференции Серхио Гонсалес позвонил на номер, который ему оставила адвокат. Ему ответил Хаас. От неожиданности журналист не нашелся с ответом. Ну? — услышал он голос Ха­аса. У вас — телефон, проговорил Серхио Гонсалес. С кем я разговариваю? — спросил Хаас. Я один из журналистов, с которыми вы сегодня говорили. Из столицы,— уточнил Хаас. Да. А с кем вы думали поговорить? — спросил Хаас. С вашим адвокатом, признался Серхио. Ах вот оно что, отозвался Хаас. Некоторое время оба молчали. А знаете, я вам сейчас кое-что расскажу, сказал Хаас. Здесь, в тюрьме, в первые дни я боялся. Думал, другие заключенные увидят меня и бросятся мстить за этих бедных девочек. Для меня находиться в тюрьме было то же самое, что оказаться одному днем в полдень субботы в одном из этих районов — Кино, Сан-Дамиан, Лас-Флорес. Меня бы там линчевали. Кожу содрали живьем. Понимаете? Толпа, которая сначала оплюет, потом забьет ногами, а потом и кожу снимет. А я ничего даже сказать не смогу. А потом я вдруг понял — в тюрьме с меня никто не собирается снимать кожу. Во всяком случае, за то, в чем меня обвиняли. Интересно, почему бы это? — спросил я себя. Эти мужики что, такие бесчувственные, что на убийства им плевать? Нет. Здесь, кто-то в большей степени, а кто-то в меньшей, все очень чувствительны к тому, что происходит на воле, к тому, что можно назвать пульсом города. Что же происходит тогда? Я спросил у одного заключенного. Спросил, что он думает по поводу мертвых женщин, мертвых девочек. Тот посмотрел на меня и сказал: они же шлюхи. То есть они заслужили смерть? — спросил я. Нет, ответил заключенный. Они заслужили, чтобы их оттрахали столько раз, сколько захочет мужчина, но не смерть. Тогда я его спросил, считает ли он, что это я их убил, и козел этот сказал: нет, нет, ты точно их не убивал, гринго, словно бы я — какой-то ебаный гринго, нет, может, конечно, я в глубине души и гринго, но его во мне становится все меньше и меньше. Что вы хотите этим сказать? — спросил Серхио Гонсалес. Что в тюрьме знают: я невиновен. А откуда им это знать? — сам себя спросил Хаас. Узнать это уже не было так просто. Это как шум, который слышишь во сне. А сон — как всякий сон в закрытом пространстве,— он заразен. Приснилось одному — а потом глядь, а он уже половине заключенных снится. Но шумок, который кто-то слышал, это не сон, это самая что ни на есть реальность. Шум — он из другого порядка вещей. Вы меня понимаете? Кто-то, а потом все слышали шум во сне, но шум-то — он не из сна, он из реальности, он реален. Вы меня понимаете? Это ясно для вас, сеньор журналист? Думаю, да, ответил Серхио Гонсалес. Думаю, я начинаю понимать вас. Да, да, правда? — усмехнулся Хаас. Вы хотите сказать, в тюрьме кто-то должным образом информирован, что вы не могли совершить эти убийства, сказал Серхио. Точно, отозвался Хаас. А вы знаете, кто это? У меня есть свои предположения, сказал Хаас, но мне нужно время,— что в моем случае это прямо парадоксально, вам не кажется? Почему? — спросил Серхио. Потому что здесь у меня чего-чего, а времени навалом. Но мне нужно еще больше времени, намного больше. Потом Серхио хотел спросить Хааса насчет его признания, про дату суда, про то, как с ним обращались полицейские, но тот сказал: об этом мы поговорим в другой раз.

Тем же вечером судебный полицейский Хосе Маркес по секрету рассказал судебному полицейскому Хуану де Дьос Мартинесу содержание беседы, которую нечаянно подслушал в одной из комнат полицейского участка Санта-Тереса. Разговаривали Педро Негрете, судейский Ортис Ребольедо, судейский Анхель Фернандес и телохранитель Негрете, Эпифанио Галиндо (хотя, по правде говоря, Эпифанио за время беседы ни разу не открыл рта). Беседовали о пресс-конференции, которую устроил подозреваемый Клаус Хаас. Ортис Ребольедо говорил, что во всем виноват мэр. Хаас точно закинул ему денежек. Анхель Фернандес был с ним согласен. Педро Негрете сказал, что, возможно, тут еще кто-то замешан. Замешан тот, кто мог склонить волю мэра в нужную сторону. И вот тогда всплыло имя Энрике Эрнандеса. Я думаю, это Энрикито убедил мэра, сказал Негрете. Вполне возможно, ответил Ортис Ребольедо. Сраный сучий сын, сказал Анхель Фернандес. На этом беседа и завершилась. Потом Хосе Маркес зашел в комнату, где все сидели, поздоровался, хотел сесть, но Ортис Ребольедо жестом показал: типа, вали отсюда, а когда тот ушел, Ортис Ребольедо самолично закрыл дверь на замок, чтобы их больше никто не потревожил.

Энрике Эрнандесу было тридцать шесть лет. Некоторое время он работал на Педро Ренхифо, а потом на Эстанислао Кампусано. Он ­родился в Кананеа, а заработав денег, купил себе ранчо в окрестностях города, где разводил крупный рогатый скот, и дом — самый лучший, который мог найти,— в центре города, в двух шагах от рыночной площади. Все его доверенные люди тоже были родом из Кананеа. Считалось, что он отвечает за переправку наркотиков, которые привозили в Сонору морем в каком-то пункте между Гуаймасом и Кабо-Тепока, на пяти грузовиках и трех «шевроле-субурбанах». Его задачей было обеспечить безопасность груза в Санта-Тереса, а затем другой человек занимался перевозкой контрабанды в Соединенные Штаты. Но однажды Энрикито Эрнандес познакомился с одним сальвадорцем, который занимался тем же бизнесом, но, как и он, хотел работать сам по себе, и сальвадорец познакомился с одним колумбийцем, и так вышло, что — бах! — Эстанислао Кампусано остался без ответственного за транспорт в Мексике, а Энрикито превратился в его конкурента. Однако объемы перевозки, конечно, были несравнимы. Где Энрикито переправлял килограмм, Кампусано переправлял двадцать, но злопамятство не признает биржевых разногласий, так что Кампусано терпеливо и никуда не спеша ожидал своего часа. Естественно, ему не нужно было сдавать Энрикито по делу о торговле наркотиками, ему нужно было просто убрать его из бизнеса, причем легальным образом, а затем тихонько подгрести под себя его контрабандные маршруты. Когда пришел нужный момент (Энрикито влип в историю с какой-то бабой, ему сорвало крышу и он убил четырех человек из одной и той же семьи), Кампусано хорошо зарядил прокуратуру Соноры, раздавая деньги и наводки, и Энрикито в конце концов угодил в тюрягу. В первые две недели не происходило ничего, зато на третьей четверо мужиков при оружии зашли на склад в окрестностях Сан-Блас, что на севере штата Синалоа, убили двоих охранников и увезли груз в сто килограммов кокаина. Склад принадлежал какому-то фермеру в Гуаймасе, что на юге штата Сонора, причем этот фермер был уже пять лет как мертв. Кампусано отправил разобраться с этим делом одно свое доверенное лицо, некоего Серхио Кансино (известного также как Серхио Карлос, Серхио Камарго, Серхио Каррисо), который, порасспросив народ на заправке и в окрестностях склада, в сухом остатке выяснил, что во время ограбления много людей видели в окрестностях черный «шевроле-субурбан», похожий на те, что использовали люди Энрикито Эрнандеса. Затем Серхио принялся за поиски — мало ли, вдруг удастся найти хозяина — на местных ранчо, и в поисках своих добрался аж до Эль-Фуэрте, но там никто — даже малое число тамошних ранчеро — не имел денег, чтобы купить такую машину. Данные неутешительные, но, как подумал Эстанислао Кампусано, это те самые данные, которые нужно сравнить с другими. «Субурбан» мог вполне принадлежать какому-то американцу, что потерялся в тамошней пылище, это мог быть какой-нибудь забредший туда судейский или высокопоставленный чиновник с семьей на отдыхе. Некоторое время спустя напали на автобус, который ехал по грунтовой дороге из Ла-Дискордии в Эль-Сасабе, что на границе с Соединенными Штатами,— забрали груз (двадцать килограммов кокаина, принадлежавшего Эстанислао Кампусано), убили шофера и сопровождающего, те, естественно, ехали невооруженными, потому что хотели вечером перебраться через границу в Аризону, а кто же во время перевозки наркотиков держит при себе оружие… Через границу надо переезжать либо при оружии, либо при наркотиках, а сочетать их нельзя — это все знают. О людях, что ехали в грузовике, никто ничего не слышал. О наркотиках — тоже. Автобус потом нашли на автосвалке в Эрмосильо. Как рассказал Серхио Кансино, ее хозяин купил машину в очень плохом состоянии у трех наркош — обычных преступников и наушников полиции Эрмосильо. Он поговорил с одним из них, чуваком по прозвищу Элвис, и тот сказал: автобус им подарил за четыре песо какой-то храбрец из Синалоа. Серхио спросил, откуда тот понял, что мужик был из Синалоа, Элвис ответил — по выговору. Серхио еще спросил, откуда Элвис знает, что тот храбрец, Элвис ответил: а по глазам. По глазам читалось, что чувак — отважный, щедрый, ничего не боится, ни полицаев, ни качков, настоящий храбрец, которому раз плюнуть, что пулю в печень тебе всадить, что обменять тачку на одну сигарету Мальборо или за затяжку. Он отдал тебе машину в обмен на косяк? — спросил, посмеиваясь, Серхио. В обмен на половину косяка, ответил Элвис. Вот тут Кампусано реально разозлился.

Почему Энрикито Эрнандес, на свой манер конечно, покровительствует Хаасу? — спросил себя судебный полицейский Хуан де Дьос Мартинес. Какая ему от этого выгода? Кому от этого вред? И также он себя спросил: и сколько еще Энрикито думает покровительствовать Хаасу? Месяц? Два месяца? Все время, сколько потребуется? А почему бы не подумать, что он это делает по дружбе? Разве Энрикито не мог заделаться другом Хааса? А может, он действительно это делает из чувства симпатии? Но нет, сказал себе Хуан, у Энрикито Эрнандеса нет друзей.

В октябре 1995 года не нашли ни одной погибшей женщины в Санта-Тереса и ее окрестностях. С середины сентября, как обычно говорят, город вздохнул свободно. Тем не менее в ноябре обнаружили неопознанный женский труп в овраге Эль-Охито; потом установили ее личность: Адела Гарсия Эстрада, пятнадцати лет, пропала без вести за неделю до этого, работала на фабрике «ИстВест». По словам судмед­эксперта причиной смерти стал перелом подъязычной кости. На ней была толстовка с названием рок-группы, под ней — белый бюстгальтер. Тем не менее правую грудь ей отрезали, а сосок левой отгрызли. Делом занимались судейский Лино Ревера, а потом Ортис Ребольедо и Карлос Марин.

Двадцатого ноября, неделю спустя после того, как обнаружили труп Аделы Гарсия Эстрады, нашли неопознанное тело женщины на пустыре района Ла-Вистоса. Судя по всему, ей было где-то девятнадцать лет, а причиной смерти послужили несколько ножевых ранений в области груди, нанесенных обоюдоострым оружием; практически все были летальные. На женщине был жемчужно-серый жилет и черные брюки. Когда судмедэксперты сняли с нее черные брюки, то обнаружили под ними другие, серые. Бывают же чудны?е люди, сказал судмедэксперт. Делом занялся судейский Хуан де Дьос Мартинес. За трупом так никто и не обратился.

Четыре дня спустя на обочине дороги Санта-Тереса — Кананеа обнаружили изуродованный труп Беатрисы Консепсьон Ролдан. Причиной смерти послужила рана, возможно нанесенная мачете или ножом большого размера, которым тело вскрыли от пупка до груди. Беатрис Консепсьон Ролдан было двадцать два года, рост — метр шестьдесят пять, худая, кожа смуглая. Длинные, до середины спины, волосы. Работала официанткой в заведении в Мадеро-Норте и жила с Эводио Сифуэнтесом и его сестрой, Элианой Сифуэнтес,— впрочем, никто из них не заявил о том, что женщина пропала. На теле просматривались многочисленные гематомы, однако удар ножом был только один — смертельный; исходя из этого, судмедэксперт решил, что жертва не защищалась или была без сознания, когда ее убивали. Ее фотографию разместили в «Голосе Соноры», и в редакцию поступил анонимный звонок, сообщивший, что это Беатрис Консепсьон Ролдан, проживающая в районе Сур. Когда четыре дня спустя полиция заявилась в дом жертвы, то дом (сорок квадратных метров площади, две маленькие спальни, плюс гостиная, обставленная мебелью, обитой прозрачным пластиком) уже был давно оставлен жильцами. Соседи показали, что этот самый Эводио Сифуэнтес и его сестра Элиана примерно дней шесть уже не живут там. Одна из соседок видела, как они вытаскивали из дома чемоданы, каждый свой. Осмотрев помещение, следователи нашли минимум личных вещей брата и сестры Сифуэнтес. С самого начала делом занимался судейский Эфраин Бустело, который быстро установил: брат и сестра Сифуэнтес если и оставили в материальной действительности следы, то призрачные. Фотографий не было. Описание вышло очень размытым, чтобы не сказать противоречивым: Сифуэнтес был низкого роста и очень худой, а его сестра обладала вовсе непримечательной внешностью. Один сосед припомнил, что Эводио работал на фабрике «Файл-Сис», но среди рабочих не нашлось никого, кого бы так звали, во всяком случае за последние три месяца. Когда Эфраин Бустело запросил список рабочих шестимесячной давности, ему сказали, что, к сожалению, в результате технического сбоя, эти записи пропали или утеряны. Эфраин Бустело хотел спросить, когда у них снова появятся эти списки, ему ведь нужно их просмотреть, но менеджер вручил ему конверт с деньгами, и Бустело тут же позабыл о деле. Может, в этих списках — если они еще существовали, если их никто не сжег,— может, подумал он, и в них не оказалось бы никаких следов Эводио Сифуэнтеса. Был выдан ордер на задержание брата и сестры, бумага эта, как москит вокруг костра, некоторое время кружила по полицейским участкам страны. Дело так и не раскрыли.