— Ну что, комиссар, — наконец спросил он у Косача, — будем отдавать скотинку, или забьем?

— Никуда он не поедет — это так же верно как и то, что анархия мать порядка. Пусть остается.

На том и порешили.

Ночь выдалась приятная. Теплая, светлая и спокойная. Я смотрел на звезды и вспоминал дом, родителей и брата.

Запахнувшись в бушлаты, молчаливые и нахохлившиеся, сидели часовые. Костенко, Зерниев, Пимон и Папен. Костенко и Зерниев о чем-то тихо бубнели между собой, а Пимон и Папен, скорее всего, просто спали. Днем им прилечь, прямо скажем, было почти и некогда.

Когда начало светать, я подошел к Евгению, и потряс его за плечо.

— Папен, давай на утреннюю дойку.

Он зевнул, потянулся, взял пластмассовое ведерко, (черт его знает, где достал!), и полез вниз. То, что его засекут внизу, и могут обстрелять, я не боялся. Справа от нас, там, где должны были стоять бойцы взвода Логвиненко, вообще никого не было. Наверняка дрыхли.

Светало уже конкретно. Вершины гор четко освещались солнцем. Папен не возвращался. «Трудится, бедняга», — подумал я про себя.

И тут же веснушчатая голова показалась в поле зрения. Вылез Папен какой-то смурной и с пустым ведром.

— Ты чего? — спросил я у него.

— Товарищ лейтенант! Нету.

— Молока нету?

— Коровы нету! — растерянно ответил Женя, — Веревка есть, колышек есть, а ее нет.

Меня пробило на смех. Хотелось бы мне посмотреть на капитана, когда он об этом узнает.

Ага! Вот и официальный дойщик с ведром пробежал вдалеке и исчез за обрывом… Но выскочил он гораздо быстрее Папена, и затрусил в штаб. Я с интересом следил за развитием событий.

Косач и Лебедев были у меня через десять минут.

— Ты ничего не слышал? — подозрительно смотрел на меня капитан.

— Нет, ничего.

— А не вы ли ее перепрятали? — хитро прищурился замполит.

— Куда?

Этим простым вопросом я заставил их помрачнеть. А действительно, если бы и захотел, то куда бы мог ее спрятать?

Папен хотел что-то сказать, но я незаметно пнул его, и он закрыл свой болтливый рот. А начальники полезли на место происшествия сами. Когда они ушли, я повернулся к Евгению:

— Что ты хотел ляпнуть, чудо?

Папен заторопился:

— Она сама отвязалась. Там по веревке видно. Завязали очень плохо. Дилетанты!

— А как бы ты объяснил, откуда тебе это известно?

Мой вопрос поверг «сержанта» в ступор. Наверное, он и не подумал об этом.

— Вы правы, товарищ лейтенант, — дошло до него.

То-то же!

Не берусь судить, откуда и как, но подрыв на мине МТЛБ и «поход за бизонами» стали известны в Ростове.

Ну, о подрыве, скажем, понятно, не сообщить никак не могли, а вот о коровах? Ну кто мог такую мелочь раздуть до констатации полного разложения части? Полный бред! Разве что у Дагестанова были какие-нибудь влиятельные конкуренты? И подставляли его?

Так или иначе, но к нам на перевал должна была прибыть комиссия из штаба СКВО. С проверкой.

А перед этим генеральную репетицию решил провести лично сам майор. Для этого он второй раз за все «харамийское сидение» прибыл на наш второй блок.

Личный состав был построен, и Дагестанов прохаживался перед строем, заглядывая каждому в глаза, и осматривая с ног до головы.

М-да… Первый раз сведенные вместе, наши бойцы производили жуткое впечатление.

Дагестанов особенно долго разглядывал Папена, у которого из всего тела белыми были только зубы. А руки… Руки старого негра… Черт возьми! Как-то незаметно Женя Попов превратился в негра преклонных годов, а я только сейчас это заметил.

— Отмойте его, — приказал майор. — Если надо, трите наждачкой. Его кроме нее, наверное, уже ничем не отчистишь.

Пимон так и стоял в зимней шапке. Одно ухо у нее, которое он вроде бы приладил утром на место, снова отвисло на сторону.

— Это что за дед Мазай? — спросил Дагестанов.

Мы с Васей покраснели. Все ржали. Ладно — ладно, дойдет и до вас очередь.

— На хера ты ее вообще одел? — толкнул Вася Пимона.

— Так приказали в головных уборах, а у меня другого все равно нет. Одел этот.

Вася уже «строил» Крикунова и Костенко, которые за время «сидения» обленились как кастрированные коты.