— Шпиг? Замечательно!

— Да ведь у тебя нет хлеба?

— Не беда… поедим шпиг без хлеба.

— Нет, так нельзя.

— Почему нельзя? Был бы шпиг, а без хлеба я уж как-нибудь обойдусь.

— Зато я обойтись не могу. Кто живет рядом? — спросила Айна.

— Ни малейшего представления!

— И давно ты живешь в этой квартире?

— Четыре месяца!

— И ты не знаешь, кто живет рядом!

— Нет!

— Как же это возможно? Погоди, я сейчас.

Через несколько минут Айна возвратилась и положила на стол полбуханки хлеба.

— Так! Теперь, значит, у нас и хлеб есть… Кстати сказать, соседка очень милая женщина. Фамилия ее Дертинг. Муж работает на почтамте. Дочка в будущем году пойдет в школу.

Вальтер глубоко вобрал в себя воздух и, надув щеки, с шумом выдохнул. Елейным голоском он спросил:

— И это все? Больше ты ничем не поинтересовалась?

— Хорош, нечего сказать! Даже фамилии своих соседей не знал! Ну, ладно, давай уж я сама нарежу хлеб. Боже ты мой, как ты тут жил один, без меня?

— Плохо! — жалобно ответил он.

— Вот этому я верю, — сказала она и улыбнулась.

Из радиоприемника приглушенно доносились мелодии вальсов. В квартире было тихо; и внизу, на улице, стояла тишина. Время от времени на параллельной улице прогрохочет трамвай или раздастся автомобильный гудок. И снова — глубокая тишина.

— Во сне это или наяву? — спрашивала Айна. — Я в самом деле в Берлине? И это в самом деле наш дом?

— Времена грез прошли, — отвечал Вальтер. — Наступила пора свершений. Думается мне, что для исполнения важнейших пунктов наших «мечтаний у французских каминов» предпосылки созданы…

— Я так счастлива!

Ночью — Вальтер уже крепко спал — Айна выскользнула из постели и неслышно пробежала в кухню. Она включила свет и еще раз тщательно все рассмотрела. Потом так же неслышно шмыгнула в столовую, включила свет, села на стул и внимательно все оглядела и тут.

Тихонько вернулась она в спальню, юркнула под одеяло и с наслаждением зарылась в подушки.

IV

Утром Айна поехала вместе с Вальтером в Государственный оперный театр на открытие Объединительного съезда.

— Но мне еще обязательно нужно на Вальштрассе, забрать там свои тюки и чемоданы, Вальтер.

— Очень хорошо. Возьми машину и сделай это. Курт поможет тебе.

— Тогда я сейчас ему скажу. — И Айна тут же повернулась и пошла.

Вальтер остался в фойе. Делегаты уже собирались. Повсюду стояли оживленно беседующие группы. Друзья, знакомые приветствовали друг друга. В буфете были бутерброды и горячий кофе, а рядом, в почтовом киоске, продавались марки, выпущенные к Объединительному съезду обеих рабочих партий. Филателисты могли приобрести здесь экземпляры, проштемпелеванные специальной печатью.

— Скажи, товарищ, ты не Вальтер Брентен? — обратился к Вальтеру пожилой человек в черном костюме и с зачесанными назад седыми волосами. Вальтер поднял глаза. Он не знал, кто перед ним.

— Да, я Брентен.

— Так ты Брентен? — повторил незнакомец. — Из Гамбурга?

Вальтер невольно улыбнулся — так обрадованно и вместе с тем удивленно смотрел на него незнакомец.

— Да-да, это я.

— Очень, очень рад, дорогой Вальтер. Значит, я могу выполнить поручение и передать тебе привет от друга.

Вальтер внимательно взглянул на незнакомца. Он показался ему немножко странным. Говорил он тихо, и взгляд у него был какой-то рассеянный. Быть может, больной человек. Лицо худое, костлявое, изборожденное глубокими морщинами, и цвет его желтый и тусклый, как у людей с больной печенью.

— Спасибо, — ответил Вальтер. — Но, может быть, ты скажешь, от кого привет?

— Конечно! От товарища Тимма, Эрнста Тимма.

Вальтер вздрогнул. Он молча смотрел на старика. Хотел что-то сказать, но не мог. Слова застряли в горле. Незнакомец продолжал:

— Он о тебе много рассказывал, товарищ Брентен. «Если я отсюда не выйду живым, — сказал он (это, знаешь, было в ту пору, когда убили нашего Тельмана и Брайтшайда), — а тебе повезет и ты увидишь свободу, то передай привет нашему товарищу Вальтеру Брентену».

— Ты сидел с ним вместе?

— О да! Почти два года мы были рядом, камера с камерой.

— Эрнст знал, что сегодняшний день, до которого мы дожили, придет, — сказал Вальтер. — Он боролся за его приход, во имя его прихода он страдал и умер. Как ни огромны жертвы, принесенные ради наступления сегодняшнего дня, — это замечательный, великий день.