Фрау Хардекопф уже несколько минут молча, с плотно сжатыми губами, следит за усилиями рыжей Эрны. Она еще не может оправиться от испуга, вызванного видом новорожденного. Огромная голова, по-обезьяньи сморщенное личико на тоненькой шейке и безжизненные, неестественно короткие ручки и ножки. Сама она родила пятерых детей, но ни один из них не казался ей таким уродливым, как этот внук, быть может — калека. Ну, чему тут удивляться, — достаточно вспомнить коротконогого, короткошеего забулдыгу-папашу. Тем не менее, видя, что старания растерявшейся акушерки ни к чему не приводят, она осторожно берет из ее рук новорожденного, который все еще не проявляет признаков жизни, и решительно погружает его в таз с холодной водой. Маленькое тельце конвульсивно вздрагивает, ручки и ножки шевелятся, испуганно открываются глаза, и отчаянный крик оглашает воздух.

2

В это мгновение в «Ганзейском погребке» большое зеркало позади стойки разлетелось вдребезги: метко брошенная пивная кружка со звоном расколола стекло. Невысокого роста кругленький человек с веселым юношеским лицом гордо огляделся вокруг, чрезвычайно довольный своим подвигом, и присоединился к громкому хохоту собутыльника.

— Великолепно, Карл! — кричал тот, задыхаясь от смеха. — Никогда бы не поверил, что ты способен на такое! Ну и молодчина, будь я трижды проклят!

И оба снова беспечно и весело захохотали. Они не замечали растерянных посетителей, не видели и не слышали взволнованного хозяина.

— Черт возьми, с какой ты яростью швырнул… С какой яростью… — Он не мог договорить: так душил его смех.

Да, Карл Брентен с отчаянной решимостью метнул в зеркало пивную кружку, негодуя на весь мир, на самого себя и особенно на свою злосчастную судьбу. Как жало, засела в его мозгу мысль, которую сестры при каждом удобном и неудобном случае ему нашептывали:

«Нечего сказать, женился… Какого счастья ждать от такого брака? В люди не выйдешь, будешь опускаться все ниже и ниже… Мог бы сделать партию получше. А ты навеки связал себя с какой-то коробочницей, дочерью рабочего верфей. Не ровня они нам. Тут и спорить нечего… Конечно, мы всегда тебя любили и будем любить, но эту женщину — запомни раз и навсегда, — эту женщину лучше к нам и не приводи. Выйдут одни неприятности…»

Молодой супруг, вступивший в брак всего лишь год тому назад, был младшим в семье, и всякий раз, когда он заговаривал о своей женитьбе с сестрами Мими или Лизбет, с зятьями Хинрихом или Феликсом, — все они дружно набрасывались на него с упреками. И, конечно, с ними заодно был и брат, таможенный чиновник Матиас Брентен, и его жена, — словом, вся родня ополчилась на Карла. Как тут не швырнуть пивной кружкой в зеркало! Каждый день, и это было известно молодому супругу, он мог стать отцом. Родные его, однако, ничего не знали. Они бы с ума сошли. И Феликс, заячья душа, еще посмел вообразить, что он, Карл, не способен вдребезги расколотить это идиотское зеркало, которое передразнивает его, как обезьяна!

— Сударь, это вы разбили зеркало?

Чувствуя себя героем после совершенного подвига, Карл Брентен, которого в эту минуту вряд ли кто рискнул бы назвать трезвым, небрежно обернулся и увидел перед собой шуцмана.

— Да, я, — мужественно признался он.

— А почему? — поинтересовался блюститель порядка.

— Со злости, — ответил герой и ударил себя кулаком в грудь.

— Со злости? — непонимающе переспросил шуцман. — То есть как это со злости?

Это было уж слишком. Карл Брентен возмутился. Какая наглость! Все, кому только вздумается, командуют им, делают замечания. Кровь бросилась ему в голову. Он крикнул в лицо бестактному шуцману:

— Ответьте мне, сударь: вы за буров или за англичан?

— Прекратите ваш глупый смех, — грозно одернул полицейский Феликса. Тот сразу присмирел, но продолжал подмигивать посетителям, с любопытством окружившим столик. — Вам придется уплатить хозяину за причиненный убыток.

— Само собой, — с достоинством ответил Брентен, — разве я отказывался? Но вы еще не ответили на мой вопрос.

— Зеркало стоит по меньшей мере восемьдесят марок, — подал голос хозяин.

— Феликс, — воскликнул, слегка пошатываясь, разрушитель зеркал, — одолжи мне синенькую!

Феликс снова затрясся в приступе неудержимого смеха и сделал вид, что шарит по карманам. Он выворачивал их один за другим, и когда все обыскал, не обнаружив ни пфеннига, снова захохотал: до того все это показалось ему потешным.

Шуцман несколько смешался, услышав, как небрежно гость попросил сотню. Видно, эти пьянчуги — люди со средствами. Он наклонился над стойкой и о чем-то пошептался с хозяином. Тот требовал гарантий.

— Ваши документы! — обратился шуцман к нарушителям порядка.

— Пожалуйста! — в один голос воскликнули оба.

— Профессия? — спросил шуцман.

— Управляющий фирмой, — гордо ответил Феликс.

— Фабрикант сигар, — с неменьшей важностью ответил его собутыльник. Этот ответ вызвал у Феликса новый взрыв веселья.

Оба показали удостоверения личности со штампом полиции, а Феликс, кроме того, предъявил еще и воинский билет. Воинский билет шуцман просмотрел с особой тщательностью и, возвращая документ, с почтением взглянул на его владельца и даже на мгновение приложил руку к каске. В документе значилось, что Феликс Штримель уволен с действительной службы в чине вице-фельдфебеля. Тут уж все пошло быстро, без задержек. Друзья подписали протокол и заверили хозяина, что в течение недели возместят ему убыток.