Почему просто не удовлетворять каждое прошение? Слишком опасно. Вдруг проситель захочет моей смерти? Или, по неведению, пожелает зла себе, а то и всему человечеству? Оправдывает ли подношение такой риск? Возможно ли оправдать его в принципе? Ответов я не знал, а потому не исполнил ни единой просьбы в тот период.

Сказывали мне однажды: жил на свете бог, предпочитавший обличье белого гуся, и благоволил он некой женщине. Благоволил так, что одарил ее уникальной вещицей. Богоизреченные предметы в Ирадене встречаются редко – человеку сведущему по пальцам одной руки перечесть. За пределами Ирадена они попадаются чаще (наверняка тебе случалось видеть амулеты, какими вербы оборонялись от войск Ирадена), однако в изобилии их не водится нигде. Либо на свете мало отчаянных (или достаточно могущественных) богов, дерзнувших сотворить такие диковины, либо они приказали долго жить вскоре после дерзкого деяния.

В нашей истории богоизреченным предметом стал наконечник копья, выточенный из обсидиана. Раз в сутки божья любимица могла метнуть наконечник в любую цель – со смертельным исходом.

Наделять предметы такими полномочиями опасно – малейшая оговорка может оказаться для бога роковой, ему просто не хватит сил исполнить сказанное. Вот почему мы всегда стараемся говорить конкретно. Возьмем, к примеру, самую безобидную фразу: «Я переправлюсь через реку». Люди спокойно переправляются через реки – большие и малые – безо всякой или с минимальной божьей помощью. Ну какую опасность эта реплика таит для бога?

Загвоздка в том, что воплотить сказанное можно по-разному. Способов пересечь реку много: по мосту, на пароме или вброд. А еще – по воздуху, но если речь не о птице или ином летающем объекте, тогда полет обойдется богу недешево. Или, допустим, вы стоите на берегу, потом исчезаете – и внезапно появляетесь на другом. Разумеется, провернуть такое под силу лишь избранным – не удивлюсь, если Мириада стремительно курсировала между многочисленными комариными обличьями и камнем, которым она рухнула на землю. Однако в большинстве случаев такое перемещение либо недостижимо, либо чересчур энергозатратно для любого из известных мне богов. Короче говоря, в реплике «Я переправлюсь через реку» нет ни малейшего намека, как и когда это произойдет. А как и когда – вещи фундаментальные.

Впрочем, в услышанной мною истории гусиный бог наделил наконечник силой безо всякого ущерба для собственной персоны. Ведь охотник действительно прицеливается и мечет копье, а значит, оно движется в более-менее верном направлении. Ну а добиться смертельного исхода легко – достаточно чуть откорректировать траекторию и увеличить скорость броска. Кроме того, уникальными свойствами наконечник наделялся всего раз в сутки, да и то в руках конкретного человека. Иными словами, гусиный бог принял все разумные меры предосторожности.

Шли годы, охотница умерла, чудодейственный наконечник возложили на ее могилу. А много-много лет спустя его обнаружил человек, в божественных дарах ничего не смысливший. Он понял только, что нашел ценную вещь, и, воротившись домой, вручил ее сыну, который – по воле случая или по замысловатому стечению обстоятельств – был тезкою законной владелицы наконечника.

Полагаю, минуло немало лет, и про наконечник с его хозяйкою благополучно забыли (а вместе с ними позабыли и о том, как обозначали могилы в прежние времена), однако гусиный бог по-прежнему благоденствовал. Именно он первым узнал наконечник. И ощутил потенциальную угрозу. Он-то надеялся, его обязательства умерли вместе с охотницей. Наделся, ее имя уникально, аналогов ему нет и не будет. Надежды не оправдались. Впрочем, опасность была невелика, но гусиный бог четко представлял, насколько катастрофическими могут оказаться последствия.

Новый владелец еще не осознавал, какая вещь попала ему в руки, – однако наконечник именовал не иначе как талисманом. Пожалуй, оптимальным решением было заполучить «талисман» обратно, убрать его с глаз долой и ждать, пока гусиный бог не изобретет способ избавиться от него.

Рассудив так, белый гусь явился к обладателю наконечника и потребовал его в качестве подношения. Отказать богу человек не смел, однако ему до боли не хотелось расставаться с лучшим оружием, которое по меньшей мере раз в сутки точно поражало цель. По иронии судьбы гусь обратился к человеку, когда тот собирался на охоту. Вспылив, он в сердцах швырнул наконечник богу.

Постепенно мороз и стужа отступили, ко мне возвратились люди. Охотники на оленей, пастухи разбили лагерь на болотистом участке между моим склоном и рекой, однако они говорили совсем на другом языке и именовали себя иначе – кальютами. Прежние народы питались олениной и рыбой, изредка – гусятиной, нынешние почитали гусей за священную птицу и, как следствие, не употребляли их мясо в пищу. Они и поведали мне историю о гусином боге и его противостоянии сокрушительной силе, им же порожденной.

Кальюты пользовались глиняными лампадами взамен привычных мне каменных. А еще у них водились металлические ножи. Пока я прозябал в одиночестве, стихийный лагерь у озера трансформировался в крохотное постоянное поселение. Странники, чей путь лежал на восток или на юг, свозили туда разные вещицы – найденные, выменянные, – зазывали иноземных гостей. Те, в свою очередь, сообщались с народами на крайнем востоке и юге, и постепенно озерный лагерь разросся до одного из ключевых центров в паутине связей, простиравшихся от севера на восток, к горам, и через юг к Горбатому морю. Лагерь (а с ним и племена, кочующие по северным территориям) медленно, но верно пополнялся новыми людьми и предметами обихода: гончарной посудой, тонкорунной крашеной шерстью, стеклянными бусинами и металлическими изделиями, отлитыми на севере. Для кальютов все вышеперечисленное давно уже не было в диковинку, в отличие от меня.