ОХЛАЖДЕНИЕ. Факт первый. Комсорг арматурного цеха Римма Обмелюхина в глаза не видела данных, приготовленных экономистом Шипуновой. Она взяла бланк и сразу пошла к Черняеву: «Саша, бери за три с половиной». Шипунова жутко обиделась: «Я две ночи считала…» Однако ошибки не вышло. То, что «на глазок» предложила Римма, точно совпало с «научным» выводом Шипуновой. Первая шла от практики, вторая — от науки, но, поскольку обе не тронули резервов Черняева, обе пришли к одному и тому же. Для комсорга: экономист Шипунова делала никому не нужное дело. Для экономиста: комсорг Обмелюхина пренебрегла научным подходом к ударничеству. А что в итоге? Пострадала солидность начинания. Потерялась сила первоначального толчка. Дальнейший ход ударничества невольно подпадал под влияние «нормального» легкомысленного отношения к нему.

Факт второй. Кроме экономического, рабочие брали по нескольку дополнительных обязательств: повышать свой культурный уровень, соблюдать трудовую дисциплину, участвовать в общественной жизни цеха, содержать станок в образцовом порядке и так далее. И это был чистейшей воды формализм, потому что и рабочие и организаторы знали, каким образом «проверяются», эти пункты обязательств.

Факт третий. Как и во всех цехах, в арматурном был сразу же создан штаб ударного отряда. Председатель штаба токарь Варичева как два года назад ушла в декретный отпуск, так ни одного заседания. Штаб развалился. Об этом на заводе никто не знал и не знает до сих пор. Штабные бланки аккуратно поступали в комитет комсомола и в центральный штаб. Их собственноручно заполняла Римма Обмелюхина, не забывая «присутствовали», «слушали» и «постановили». Однажды потребовались сведения о количестве членов ударного отряда. Комсорг от имени несуществующего штаба такие сведения дала, но вместо 15 человек написала 33: что-то перепутала, а исправлять не стала. Куда пошли эти данные, гадать не будем.

Факт четвертый. Последнюю премию за ударную работу токари арматурного цеха получили во втором квартале прошлого года. С тех пор — ни копейки. Вероятно, случился перерасход фонда заработной платы, но рабочим никто этого не сказал, никто с ними не объяснился. Они гордо молчали, руководство цеха тоже. Мне этот факт стал известен от сотрудников планового отдела.

Факт пятый. Красавцы графики, долженствующие отражать ход выполнения обязательств и вывешенные на видных местах по всему заводу, застыли на третьем квартале минувшего года. Они всюду застыли, как по мановению волшебной палочки, как в детской игре «Замри и не двигайся», и висят сейчас словно фрески, словно настенная живопись, сделанная на века. Неподвижен даже общий «Экран ударного темпа», повешенный в кабинете секретаря заводского комитета комсомола. Будто один человек, как фонарщик в старое время, обходил графики, но в один прекрасный день либо керосин у него кончился, либо ввели электричество, либо с ним что-то случилось, а заменить было некем. Собственно, почти так и произошло. В декабре прошлого года состоялась отчетно-выборная комсомольская конференция, после которой Валерий Лисицын перешел на должность заместителя начальника одного из ведущих цехов завода. Все держалось, оказывается, на одном человеке.

ФОРМА И СОДЕРЖАНИЕ. Давайте подводить итог. Что случилось? Почему на исходе третьего года пятилетки, в самую горячую и ответственную пору, стрелка барометра упала? Неужто мы придем к элементарному выводу, что во всем виновата ошибочная методология?

Нет, не так все просто, как выглядит с первого взгляда. Мы уже говорили о том, что ударный труд Черняева нужен цеху по целому ряду причин. И нравственных: он показывал остальным рабочим образец труда, подтягивал к своему уровню отстающих. И экономических: он перекрывал недостатки. Чем больше недостатков, тем интенсивнее должны трудиться Черняев и его товарищи. Таким образом, в повышенном обязательстве Черняева больше всего ценились мобильность ударника, его готовность сделать столько, сколько требуется цеху в данный конкретный момент. И товарищи, разрабатывающие методологию, ничего «от себя» не придумывая, идя от требований реальной жизни, продублировали эту условность.

Получилось, что форма, в которую облекли ударничество, вошла в противоречие с сутью. Могучие волны заплескались по поверхности, а в глубине было сравнительно тихо. Там, у станков, шла нормальная и привычная работа по прежним законам, на уровне уже достигнутого и освоенного. По итогам фактической работы Черняева и его товарищей иногда вытаскивали на поверхность, показывали окружающим на слетах и собраниях и давали «покачаться на волнах».

А кому теперь предъявлять претензии? Странное дело! — некому. Меня окружали симпатичные, прекрасно все понимающие и вполне серьезные люди. Я надеялся, что со временем, когда осядет моя к ним симпатия, я смогу разозлиться. Но симпатия не осела, а злиться было не на что. Новый секретарь заводского комитета комсомола, пришедший на смену Лисицыну, чувствовал недостатки в руководстве ударничеством, но не имел еще сил и опыта, чтобы их преодолеть. Пока он со своими молодыми товарищами по комитету выкарабкивался из текучки, упущенным оказалось так много, что и делать уже ничего не хотелось.

И мне вдруг подумалось: нет, не к сути движения они охладели, а к форме, точнее, к ее показной стороне, и если это так, не правы ли они? Может, безнравственнее с их стороны было бы, если бы они продолжали рьяно заполнять графики, победно рапортовать о будничных делах и ревниво следить за ходом выполнения повышенных обязательств, которые сами не считали «повышенными»?

РЯДОВОЙ ФЕНОМЕН

ЕСЛИ УСЛОВИЯ ПОДХОДЯЩИЕ… «Саша, — спросил я Черняева, — сколько нормо-часов в месяц вы могли бы сделать вообще?» Я с нетерпением ждал ответа, понимая, что в нем заложен секрет нынешних издержек и одновременно ключ к истинному ударничеству. Он подумал. Потом сказал: «Учитывая резервы? Да что-нибудь порядка пятисот».

Его уверенность была и прекрасной и настораживающей: выходит, он не работал даже на две трети своих возможностей! Прежде чем делать далеко идущие выводы, нам еще следует выяснить, в какой мере личные возможности Черняева имеют общественное значение: а вдруг он феномен? И потому я обратился с таким же вопросом к другим станочникам-асам.

Владимир Чкалов, «великий токарь нашего времени», скромно улыбнулся и сказал: «Пятьсот, говорите? Чего же, можно, если условия будут подходящие». Токарь Анна Карезина остановилась на 400 нормо-часах. «Не больше, — сказала она, — самое большое — это четыреста пятьдесят». Общепризнанный лидер среди станочников Владимир Николаевич Анисимов согласился, как и молодые, на 500. Решив подзадорить его, я сказал, что Черняев с Чкаловым назвали эту же цифру. «Так они легкомысленные, — заметил Анисимов. — А я однажды сделал эксперимент. Решил попробовать, сколько выйдет за смену деталей, если норма пять штук, а я буду работать с полным напряжением сил. Получилось тридцать. Пришел домой в угнетенном состоянии. Ночь не спал. Понял, что так и ноги протянуть можно. Стало быть, среднюю выработку в шесть раз перевыполнять нельзя. Только в три!» — «Но позвольте, — сообразил я, — если средняя по цеху — 200 нормо-часов, то в три раза будет 600!» — «А на сколько я согласился? — спросил Анисимов. — На полтысячи? Зато реально».

Читатель не поверит: радости моей не было предела, сам не знаю почему. Отрезвил меня старший мастер Владимир Сергеевич Годяев. «Эка вы далеко зашли! — сказал он. — А вы сначала подумайте, легко ли человеку сделать пятилетку за три с половиной года? Думаете, это игра цифр? Вместо двухсот нормо-часов — какие-то триста, и это семечки? Вот и пошли у вас вопросы: а четыреста? а пятьсот? а шестьсот? а тыщу?! Вы уж меня извините, но только собственным горбом можно узнать, во что обходится человеку один лишний нормо-час. Вот стоит у станка девушка, она сейчас поработает и вдруг, как ошпаренная, отскочит в сторону и начнет болтать с подружкой. А я промолчу, хотя план у меня горит. Потому что понимаю: ей уже поперек горла. И не окриком верну ее на рабочее место, а шуткой, она на своем пределе только шутку способна понять. Подойду к ней и скажу: «Оленька, мать моя, у тебя язык мокрым стал, дай ему обсохнуть, поработай чуток…»