Нет, это несерьезно — решать судьбу человека в зависимости от его «манер», громкости голоса и набора произносимых слов. Настоящего преступника так же трудно раскусить по внешнему виду, как характер человека по фотографии. Однажды в школу, в которой учился Андрей, приехали режиссеры кино, чтобы отобрать мальчишек для какого-то фильма о подростках-правонарушителях. Андрею ужасно хотелось попасть на съемки, он весь день крутился возле приезжих, нарочно сплевывал через зубы, ходил «бандитской» походкой, произносил жаргонные слова, известные ему, как мы знаем, не понаслышке, но его не взяли, он сказал мне: «Внешность не пропустила».

Однако, будь члены комиссии всезнающими и всепонимающими людьми, обладай они полной информацией об Андрее и твердостью характера при выборе мер воздействия, они все равно ничего не могли бы сделать, — на этот раз по объективным причинам. Для настоящей борьбы с преступностью необходимо не только четкое знание условий жизни, которые привели к деформации личности подростка, но и реальные возможности эти условия изменить или хотя бы на них воздействовать. Но разве могла комиссия, занявшись делом Малахова пусть даже своевременно, обеспечить в школе индивидуальный подход к его воспитанию, то есть расширить штат педагогов? Могла повлиять на атмосферу в семье Малаховых, то есть изменить психологию родителей Андрея, стиль и манеру их отношений, их культурный уровень? Иными словами, какие радикальные меры способна применить комиссия, чтобы считать свою задачу выполненной?

Что же касается «набора» наказаний, который был в ее распоряжении: штраф, испытательный срок, колония и спецшкола, — то их однообразие и непопулярность приводят к тому, что они категорически не затрагивают чувств подростка, его воображения. Мне рассказывали, что однажды писатель А. Борщаговский придумал в виде подарка мальчишке ко дню рождения «открытый счет» у продавщицы мороженого, стоящей с ларьком на углу дома: юбиляр мог в течение дня привести кого угодно из своих приятелей и «бесплатно» кормить эскимо. Какой блистательный учет детской психологии, какое прекрасное воспитательное великодушие (стоившее автору, прошу простить за меркантильную подробность, всего-то пять рублей) и какой точный прицел в детскую доброту! Почему бы, спрашивается, с такой же фантазией и с любовью к детям, — да-да, именно с любовью, я не оговорился! — не придумать наказаний, отличающихся отнюдь не жестокостью, а знанием прежде всего детской психологии?

Мне удалось найти председателя комиссии Владимира Максимовича Воронова. За минувшие годы он вырос по служебной линии, оставил совместительство, но проблемы подростковой преступности его по-прежнему волновали. Я начал разговор с того, что посчитал странным сам факт совместительства, не соответствующий такому важному делу, как перевоспитание несовершеннолетних правонарушителей.

— Вы были бы правы, — сказал Владимир Максимович, — если бы не узость вашего взгляда. А посмотрите на вопрос шире: совместительство не ослабляет, а, по идее, усиливает комиссию, поднимает ее авторитет, делает действенной, не пустой говорильней. Кроме того, я скорее был совместителем, работая зампредисполкома, нежели в качестве председателя комиссии. Ведь любое дело, которое я решал в служебном кабинете, было связано с детьми, будь то строительство жилого объекта или ликвидация ошибок в работе санэпидстанции, открывающей летний сезон в пионерских лагерях. Вы согласны?

— Но если иметь в виду преступность…

— А даже и преступность! — сказал Воронов. — Эту проблему все равно надо решать не со стороны детей и даже не со стороны взрослых. Корень вопроса в другом. Вот у нас в районе был, я помню, радиозавод. Работающие там подростки пили. Почему? Взрослые посылали их за водкой и приобщали к алкоголю. А почему пили взрослые? Дома — это их дело, а на работе? Потому что пятнадцать процентов рабочего времени уходило на простои. А почему, спрашивается, простои? Экономика! Стало быть, чтобы отучить подростков от вина, надо начинать не только с бесед на антиалкогольные темы, но и с экономики. Не лишено здравого смысла?

— Не лишено, — согласился я. — Но позвольте, Владимир Максимович, акцентировать ваше внимание на той деятельности, которой вы занимались, будучи председателем комиссии. Случайно не помните Малахова? Этот юноша предстал перед вами примерно в середине шестьдесят девятого года, а в семьдесят третьем его уже судил народный суд.

— К сожалению, дела несовершеннолетних поступали к нам очень поздно, когда уже все у всех было на виду, понимаете? Откровенная безнадзорность, явный алкоголизм родителей, неприкрытая аморалка, изломанность детской психики и так далее. Так что ваш замаскированный укор относительно суда, который мы якобы не сумели предотвратить, я отметаю.

— Я вовсе…

— Дослушайте до конца. Отметаю! Практически мы не могли влиять на дальнейшее воспитание подростка, так как не знали, когда и каким образом складывался результат, поступающий к нам уже в готовом виде. Кроме того, вопрос в принципе поставлен вами неправильно. Важно, чтобы не я как председатель комиссии запомнил вашего — Малахова? — Малахова, а чтобы он запомнил меня. В противном случае наша деятельность просто бессмысленна. Вы его спрашивали, он запомнил?

— Увы, — сказал я, — спрашивал.

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО. В седьмом классе появилась новенькая. Ее звали Таней Лотовой. Когда она впервые увидела Андрея, он показался ей «нормальным, как все: рост — высокий, взгляд — приличный, идет мимо — здоровается, поговоришь с ним — не очень глуп». Правда, Татьяна отметила небрежность в его одежде, так на то была причина: Андрей слыл в классе женоненавистником, он презирал девчонок, никогда перед ними не «выкаблучивался» и нарочно перебарщивал в неопрятности.

Как покажут дальнейшие события, дело было, конечно, не в женоненавистничестве. Замкнутый, постоянно ожидающий подвоха со стороны, недоверчивый к людям вообще, Андрей сторонился всех и каждого, особенно девчонок, про которых его отец придумал афоризм, запомнившийся еще с детства: «Девчонка — не собака, она другом быть не умеет!» Кроме того, у Малахова просто не было времени, как он выразился, на «разные там ухаживания», поскольку «сходняк» поглощал все, без остатка.