И только через год, учась в шестом классе, он предстал перед комиссией по делам несовершеннолетних. Официальным поводом послужила непрекращающаяся эпопея с телефонами-автоматами: Андрей, уже вовсю промышляющий грабежами и кражами в составе шайки и самостоятельно, не отказался между тем от этого небольшого, но весьма надежного источника дохода. Подвел его все тот же Скоба, человек невезучий и часто «подгорающий», однако Андрей винил себя самого, поскольку вовремя не «отшился» от Скобы, нарушив мудрый совет Бонифация.

Воспоминания Малахова о процедуре разбора дела на комиссии чрезвычайно скупы, потому что, собственно, вспоминать ему нечего. «Завели нас, — рассказывал он, — сразу двоих. Такая комната. Они — за столом, человек пять, кто да кто — не знаю. Спросили, зачем мне деньги. Я ответил: на мороженое и на кино. А разве родители не дают? Я на мать посмотрел и сказал: почему не дают? Просто просить неудобно. Они покивали головами. Тут я извинился: больше, сказал, не буду. Кто-то из них: дело, мол, ясное, давайте, товарищи, закруглять, у нас там очередь. Нам сказали выйти, а потом объявили: Скобе штраф, мне — год условно. И все».

Рассказ Андрея могу дополнить не менее скупыми воспоминаниями классного руководителя Евдокии Федоровны: «Я Малахова не выгораживала, но мои слова произвели на комиссию не такое впечатление, как слезы Зинаиды Ильиничны, она очень вовремя заплакала. Кто-то заикнулся о спецшколе, но предложение отвергли, даже не обсуждая. В районе у нас спецшколы нет, а посылать «на чужбину» вроде бы жалко. Вся процедура уложилась в минуты. Считаю, что это был конвейер, исключающий глубокое проникновение вглубь». — «В чужом глазу, — сказал я, — Евдокия Федоровна, и соломинка…» — «Пожалуй, — перебила она. — Со стороны действительно виднее».

Итак, год испытательного срока. Не только шокового состояния, даже испуга не было у Андрея. «После комиссии, — сказал он мне, — я решил ходить только на такие дела, которые имеют сто процентов гарантии». — «И скоро представился случай?» — «Нет, не скоро, — ответил он. — Через неделю». По статистике каждый четвертый подросток, осужденный судом за преступления, ранее рассматривался комиссией по делам несовершеннолетних. Малая эффективность мер, принимаемых иными комиссиями, очевидна. Давайте не пожалеем времени, чтобы разобраться в причинах.

Во-первых, наказание Андрею было вынесено очень уж несвоевременно, я бы даже сказал — слишком поздно, что решительно снизило эффективность: лечить запущенную болезнь всегда трудно. Во-вторых, годичный испытательный срок не соответствовал тяжести совершенных Малаховым правонарушений, что должно было породить у него уверенность в безнаказанности. В-третьих, процедура рассмотрения дела и принятие самого решения были формальны, не отражали ничьей искренней заинтересованности, а потому не затронули чувств Андрея, не вызвали у него ни стыда, ни раскаяния. Кого, собственно, он мог стыдиться? Членов комиссии? Но он не знал, кто они такие, откуда, в какой мере и за что уважаемы обществом, увидел их впервые в жизни и больше никогда с ними не встретился. Своих родителей? Но мы прекрасно знаем, какие они у Андрея, и потому не питаем на этот счет иллюзий. Стесняться Евдокии Федоровны, над которой Андрей безжалостно издевался годами и в грош не ставил? Или одноклассников, часть которых, услышав о годе условно, даже посчитала Андрея «героем»? Короче говоря, атмосфера всеобщего осуждения создана не была. Когда я позже, в колонии, спросил Малахова, как понимает он «раскаяние», в ответ последовало: «Это когда человек отдает концы и перед смертью жалеет обо всем плохом, что сделал за жизнь», — обратите внимание, только перед смертью, не раньше! В-четвертых, сама мера наказания безлика и в самом деле условна. Кто должен был вспомнить об этом наказании, если бы Андрей совершил нечто, за что его привлекли бы к уголовной ответственности? И кто в действительности вспомнил, когда так случилось? «Да они попугать меня хотели», — сказал Малахов, вынеся, таким образом, «приговор приговору».

То, что произошло на комиссии, имеет, полагаю, две причины: субъективную и объективную. Первая заключается в том, что вполне серьезные и уважаемые люди, собравшиеся решать судьбу мальчишки, — я не могу считать их несерьезными и неуважаемыми, потому что тогда все было бы слишком просто, — не сумели профессионально разобраться ни в психологии подростка, ни в причинах его противоправного поведения, ни в механизме его поступков, — я не говорю «не хотели» разобраться, потому что и это был бы облегченный вариант. Мастер с завода, представитель райкома комсомола, довольно известный артист, вышедший на пенсию, заведующий районо, десять лет не имеющий педагогической практики, и заместитель председателя райисполкома, по совместительству председательствующий на комиссии, — вот такой, к сожалению, слепой набор «специалистов»: ни психолога, ни социолога, ни криминолога. И никакой мало-мальски объективной информации! Разве могли они выбрать ту меру воздействия на Андрея, которая была бы продиктована не их личной добротой или жестокостью, доверием или подозрительностью, а знанием самого Малахова? Увы, они не имели правильного представления о «предмете» своих забот.

Так, они полагали, что единственный криминал Андрея — обкрадывание телефонов-автоматов, меж тем на счету Малахова уже были тогда разбойные нападения. Они думали, что он «кустарь-одиночка» или, на худой конец, напарник Володи Клярова, и даже не догадывались, что Малахов по прозвищу Филин и Кляров-Скоба были членами хорошо организованной шайки, имеющей главаря и входящей в полулегальный «сходняк». Они полагали, что Андрей «трудный» ребенок, а он уже был настоящим преступником с неправильными социальными установками, искаженными ценностными ориентациями, которые постоянно поддерживались и разогревались Бонифацием. Они думали, что Малахов учится в шестом классе, хотя по культурному уровню он едва дотягивал до нормального третьеклассника. Как-то в колонии я попросил Андрея назвать известных ему великих людей. Ему было уже семнадцать, и с помощью сердобольных педагогов он доучился до девятого класса — прошу этого не забывать. Так вот, недолго думая, он назвал хоккеиста Рагулина, потом сделал паузу, добавил к нему певца Магомаева, и лоб его от напряжения покрылся испариной. Наконец, я услышал имя Улановой и на всякий случай спросил, кто она такая. «Балет на льду, — сказал Малахов. — С этим танцует, как его, забыл…» Однако статьи Уголовного кодекса он еще в четвертом классе выучил назубок.

По всей вероятности, членов комиссии обманул внешний вид нашего героя, его опущенные глаза, часто мигающие ресницы и тихий, заморенный голос, — он мог, между прочим, так рявкнуть, что лопались барабанные перепонки. Однако и «на слезу» мог взять Андрей, как откровенно признался мне однажды в колонии. Помню, я задал ему вопрос: «Что это за речь ты произнес в суде?», потому что прокурор, участвующий в процессе над Малаховым и компанией, сказал мне, что Андрей перепутал ему все карты: «Такое закатил «последнее слово», что зал рыдал, а я смотрю на судью, и у нее из глаз закапало». Андрей, как истинный художник, скромно улыбнулся, сказал: «Да ничего особенного», и вдруг предложил: «Хотите повторю?» Мы сидели все в той же комнатке психолога, он поднялся со стула, отошел к зарешеченному окну, несколько минут «входил в образ» по системе Станиславского, подняв глаза вверх, а потом начал тихим и проникновенным голосом: «Граждане судьи, гражданин прокурор, и мама моя родная! К вам обращаюсь я со своим последним словом…» Он шпарил без передышки минут десять, произнося слова, которые я за много месяцев общения ни разу от него не слышал, и так складно, так душевно и, я бы сказал, умно, что в какой-то момент у меня родилось ощущение мистификации: Андрей ли это? Виновен ли он в преступлениях? Не вознаградить ли его всей щедростью, на которую только способен живой человек? Не простить ли так искренне раскаявшегося? Я понял в этот момент судью, понял заседателей, которые, приговорив Андрея к пяти годам лишения свободы, потом испытывали чувство неудовлетворения собой: много, ох, как много мы дали этому парню! Но что, мол, поделаешь, если он совершил целых пять разбойных нападений! Могли бы и к десяти годам приговорить, и так скостили… (Еще о пятидесяти пяти грабежах никто из них, разумеется, ничего не знал, как и о тайнике, в котором спрятаны шестьдесят дамских сумок!) «Андрей, — сказал я, пораженный, — больше года прошло со дня суда, и ты еще помнишь свое «последнее слово»?!» Он уже закурил и успокоился, вернувшись в прежнее состояние колониста. Как истинный актер, у которого прошло вдохновение, устало произнес: «Наизусть выучил. Мне в камере перед судом один студент написал».