Василенко утвердительно кивнул, все больше склоняясь к мысли, что весь этот необычный разговор - просто сон. Такой сон от переутомления, литра пива и еще ста пятидесяти граммов до того.

– Так кто ты по службе будешь, Василенко?
– спросил Седой.

– Архитектор.

– Это что еще такое?
– не понял Седой.

– Ну, это вместо художника, - терпеливо пояснил Василенко, привыкая к условностям такого сна.
– Я рисую, что надо построить, а рабочие потом все это в натуре делают.

– А сам ты, значит, с камнями, с известкой не возишься?

– Я же сказал, рисую проект. Такой исходный рисунок для строителей. Без него никто работать не может.

– Панская работенка, - повертел головой Седой, не то одобряя, не то осуждая.

– Свинская, а не панская, - решил обидеться Василенко.

– Давай-давай. Не нюхал ты, видно, свинской работы, - беззлобно бросил Седой.

– А ты мою видел? Что мне делать приходится? Типовые проекты привязывать! Да автобусные остановки малевать - ах, творчество, мать его... На первом курсе такое делают!

– А как же дома, вон их сколько?
– спросил Седой, указывая на блочники ближайшего микрорайона.

– А никак. Есть типовые проекты, есть альбомы стандартных деталей, так что никакого творчества. Только и смотри, чтобы коммуникации были покороче, чтобы на чужие трассы не налезать.

– За что же тебе деньги платят?
– искренне изумился Седой.

– А хрен его знает. Целый день, правда, как собака гавкаю и отгавкиваюсь, а если по сути - так от меня ничего и нет.

Седой сощурился:

– А чего же тебе не хватает? Работа у тебя чистая, деньги исправно идут, жена небось есть, дом, так?

– Ну...

– Я ж по морде вижу: крестьянских ты кровей. А в навозе не ковыряешься, не пашешь сам на себе вскачь. Что же тебя печет? Что водкой заливаешь?

Василенко досадливо поморщился, подергал плечом и достал новую папиросу:

– Да, пью, бывает. А оттого, что работа моя, "чистая", на дурака рассчитана. А я не дурак. И не могу им быть. Мельников - тот как раз может, он дерьмо - не архитектор, самое большее способен коровники в стиле "баракко" лепить. А мне все не дает голову поднять...

– Командир твой?

– Ага. Командир.

– А что, повыше его нету никого?

– А толку-то, что есть? Что я, жаловаться побегу? И на что? Мельников же, выходит, кругом прав...

– А если прав, то чего ты пыркаешься?

– Как бы тебе объяснить...
– Василенко разволновался, присел на корточки и принялся, как всегда в минуты волнения, чертить какие-то знаки, в данном случае - на песке.
– Мельников прав по-своему, если исходить только из минимума затрат... минимума риска, минимума новизны. А я в таких рамках плясать не могу. И никто не может, прошло то время. Так что я, выходит, тоже прав. А он... Вот по этому вашему спорткомплексу: на пятьдесят тысяч больше получилось, вышку я по-своему вывернул. Так мой фельдфебель: чуть с... этим самым не слопал. А сильное дело - пятьдесят тысяч!

Для Седого эти тысячи, не соизмеримые с крестьянским бюджетом, и в самом деле означали немного; а вот другое... Да, это был его человек, и не просто любопытство тянуло Седого... Выждав очень неприятную паузу, он тихо спросил:

– Так это ты спорткомплекс выдумал? Но Василенко не сразу понял, что может означать интонация Седого, и начал весело:

– Я. Вышку-то классно решить удалось! Если еще строители не подгадят будет на сто лет заметка!

И только тут понял, что слова повисают, что даже увеличивается ощущение проступка, и спросил: - Слышь, как тебя: я что, не то сморозил?

Несколько мгновений Седой смотрел на него молча, не двигаясь, смотрел, что называется, в самую душу. А потом так же молча исчез.

Глава 8

...И тут Наташа заплакала.

Только что Виктор с увлечением говорил, рассказывал, как он впервые в полном масштабе организует здесь непрерывный монтаж, и казалось, что дочь слушает и радуется, хотя, быть может, и не слишком понимает тонкости. И вдруг... Конечно, понял Виктор, что рассказывал больше для себя, а она не могла представить, как это здорово и что это значит, когда выстроена технологическая линия, и непрерывным потоком идут машины, и скользят по рельсам рукастые краны, и карабкаются все выше огни электросварки, и застывает тяжелый сизый бетон, превращаясь в ровные поверхности; но чтобы слезы...

Растерянно, едва ли не испуганно, как, наверное, большинство молодых отцов в подобных ситуациях, Виктор попытался заглянуть ей в глаза:

– Что случилось? Я тебя обидел?

Наташа покачала головой и отвернулась. Потом отошла в сторонку и села на скамью. Уже на самом краю расчищенной территории.

В десяти метрах от нее, как маленькое железное стадо, потерявшее своего железного пастыря, сгрудились машины спецкоманды. Моторы выключили недавно, и над капотами еще струился нагретый воздух.