(Кстати, алкогольные подношения на Руси и окрестных территориях давно приобрели ритуальный характер. Рассказывают, живший в Пярну поэт Давид Самойлов, когда к нему приходили графоманы со своими виршами, шептал на ухо своему приятелю: «К нам пришел хороший человек», что значило — графоман пришел не только с виршами, но и с бутылкой, а если говорил: «К нам пришел очень хороший человек» — надо было понимать, что графоман принес две бутылки коньяка).

Вспоминается и другая история, в которой в неприглядном свете выглядели уже наставники юношества. Она связана с одним из наших аспирантов, который еще в советское время на предложение позвонить по университетскому телефону в родной город маме и жене, неожиданно произнес следующее:

— Извините меня, профессор, боюсь показаться дерзким, но за государственный счет я разговаривать не буду даже с родными.

Признаться, автор был ошарашен этим прямолинейным, но, безусловно, политически и нравственно взвешенным ответом юноши. Профессор Соколов, с которым пришлось поделиться этой удивительной новостью, грубо заметил:

— Откуда вы только берете таких сумасшедших аспирантов? — на что, критически проанализировав свое поведение, пришлось ответить следующим образом:

— А. вам, коллега, не приходит в голову, что сумасшедшими являемся как раз мы с вами, которые привыкли за гоударственный счет безнаказанно трендеть когда угодно и с кем попало?

(В этой связи вспомнилась и такая прикольная история. В мерзкие годы начала 90-х, проводя вечерние занятия в институте экономики и финансов, автор решил пообщаться по служебному телефону с дочерью, находившейся в штате Нью-Джерси. Общение заняло около часа, и надо было видеть после этого разъяренное лицо профессора Успенского, получившего серьезный «втык» от главного бухгалтера учебного заведения. «Кабы знал этого подлеца-телефониста, вмазал бы ему без раздумий» — горячился заведующий кафедрой. «И правильно бы сделали, но, как говорится, не пойман — не вор» — торжествовал автор, еще не отвыкший тогда за государственный счет трендетъ, пускай и с собственным ребенком).

А как обстоит дело с благодарностью во взаимоотношениях студентов и преподавателей, скажем, в американских университетах? Здесь добродетель «благодарность» менее всего связана с корыстью, с коммерческим «духом» процесса обучения. Она ассоциируется, прежде всего, с корпоративной этикой, с сохранением гордости за свою Alma Mater и т. д. Отношения между преподавателями и студентами не лишены доверительности, но в организации личных контактов строятся на строго академической основе. Подарки профессуре если и имеют место, то лишь от выпускников, то есть, уже после завершения процесса обучения. Например, выпускники университета имени Дж. Вашингтона подарили своей Alma Mater красивые уличные часы и нарядные ворота, а в Джорджтаунском университете существует традиция дарить родному вузу красивые цветущие деревья. А во время обучения, по случаю какой-нибудь торжественной даты, можно устроить публичное «разрезание» огромного праздничного торта и испить с преподавателями кока-колы.

Выторговать же для себя послабления на экзамене за счет подарков может закончиться для студента весьма плачевно, а для профессора и вообще жирным крестом на всей его университетской карьере.

36. ВАШ ПАПА — ГИББОН!

Можно сколько угодно трендеть о том, что у нас «болонский процесс», наконец-то, «пошел» (почти по Горбачеву), но остаются реалии, которые подтверждают ранее высказывавшиеся нами мысли, что все это лишь жалкая бахрома на «пропотевшем зипуне» российской системы образования или «пятое колесо» в телеге. Функциональная задача «болони» сегодня одна — всячески тормозить эту телегу, везущую, между прочим, на себе экономику. В результате, в стране не умеют шить штанов, сколачивать табуреток, готовить лекарств, не говоря уже о высоких технологиях. Далеко не все граждане ведают о том, что в безземельной Японии в 90-е годы производилось всемеро больше молочных продуктов и в тринадцать раз больше бумаги, чем в нашей стране... Фантастика, да и только!

Убогие библиотеки с отвратительной планировочной инфраструктурой (включая флагманские университеты), отсутствие у преподавателей не только рабочих офисов, компьютеров, телефонов, но, в ряде случаев, даже рабочих столов, 800-часовая учебная нагрузка профессора (в США — около 250), нищенская заработная плата (не мифическая средняя по ловко придуманной сверху системе, а зарплата конкретного доцента Иванова), бумажная бюрократическая «круговерть», не говоря уже об отсутствии всякой мотивации к учебе у доброй половины студенческой братии — все это не прибавляет оптимизма тем, кто, по настоящему, радеет за оздоровление системы.

Увы, пока не дано, и мы знаем почему... Но, будем руководствоваться мудрым принципом историографа гр. А. К. Толстого: <<Ходить бывает склизко // По камешкам иным. I/O том, что было близко, / / Мм лучше умолчим». Как говаривал вор в законе Ручников (он же артист Евстигнеев): «Здоровей буду».

Но, не об этом сейчас речь. Не только условия деятельности, но и манера поведения, как студентов, так и университетских преподавателей в России и на Западе различаются как день и ночь. Помнится, едва ли не на следующий день моей профессорской карьеры в США, в офис явился двухметровый студент-акселерат (как потом выяснилось, не «балбес», а просто, как у нас говорят, «дубина стоеросовая»), притом «джуниор», то есть, третий и четвертый годы обучения, и, водрузив прямо перед моим носом свои длиннющие ноги на журнальный столик, стал вести душеспасительную беседу. У них это называется: непринужденность, раскованность, демократия — у нас же за подобную «выходку», наверняка, тотчас же «сгноили» бы беднягу.

Главное отличие от российских студентов, во что трудно поверить — полное отсутствие подсказок, учиться должен каждый сам. Конкуренция чуть ли не с «ночного горшка»: сегодня он у меня спишет, а завтра станет моим начальником? Нет, этому не бывать! Это при всем притом, что в университетах процветает студенческое самоуправление, сообща решаются различные житейские проблемы, действуют объединения юношей — «братства» (fraternities) и девушек — «сестричества» (sororities).