– Нет.

– Ну, конечно, сейчас тебе удобнее не верить... и вообще...

– Что вообще?

– Все, что я говорю сейчас, смешно, наверное. Давно забытая и никому, кроме меня, не нужная история.

Теперь, когда нажаты все рычаги и кнопки и огонь топки дожирает последние крупицы правды, она умолкает в надежде на то, что переполненный парами воспоминаний, я ринусь в указанном ею направлении. Я должен так поступить, если я настоящий человек и честный гражданин. Этого ждут от меня мой бывший друг и моя бывшая любовь, и если я обману их надежды, они будут очень огорчены.

– Все, что ты сказала сейчас, - ложь!
– говорю я довольно спокойно.
– Ни в чем ты себя виноватой не считаешь. Для тебя самой это - давно забытая история. И вспомнила ты о ней потому, что нужно, для дела, - два последних слова произношу почти по слогам.

Становится ясно, что состав двинулся не в том направлении, на станции возникает паника.

– Неправда, - она, делает попытку скрыть свое состояние,

– Может, ты и сейчас меня любишь?
– Не могу удержаться от соблазна выдавить из тюбика всю ложь, всю до последней капли.

– Да... Люблю!

– И это тоже ложь!

– Я любила тебя все эти годы...

– Ложь.

– Каждый раз, когда я закрывала от отвращения глаза (в ход пускаются последние средства из самых недозволенных), я спасалась только тем, что думала о тебе...

– Гнусная ложь!

Наконец и до нее доходит истинный смысл того, что она говорит. Но как ни странно, это лишь прибавляет ей страстности. И остановить ее невозможно.

– То, что я говорю, действительно отвратительно, но это правда. Ты не представляешь, что такое десять лет физической близости с человеком, который неприятен тебе каждым своим словом, привычками, лаской.

Я настолько себе это не представляю, что забываю в очередной раз обвинить ее во лжи.

Она продолжает, несколько успокоившись и подкрепляя слова выразительной печальной усмешкой:

– Как это способствует сохранению чувств! Все, что я испытывала к тебе, не только не забылось, а, наоборот, обострилось, усилилось, преследовало, мучило меня, как наваждение, как мания какая-то. Я не могла его бросить-слишком много было вынесено и все стало бы бессмысленным, все жертвы... Но и жить так я уже не могла. Я задыхалась. Только ты мог помочь, как глоток воздуха. Только ты!

И тут я не выдерживаю; чтобы прервать этот невыносимый поток лжи, я говорю то, о чем считал необходимым умолчать.

Она потрясена услышанным, но все же делает попытку вывернуться - как воришка, отпирающийся от обвинений только потому, что не пойман за руку в момент воровства.

– Что ты можешь знать?

– Все.

– Странно.

– Не утруждай себя напрасной ложью.

– Ты хочешь сказать, что тебе все известно...
– Ты знаешь, как я... лихорадочно подыскиваются слова...
– какие-то конкретные факты?

– Я ничего не хочу.

– Откуда ты можешь знать обо мне?
– Выдерживается пауза в надежде выжать из меня хоть слово, чтобы понять, что же все-таки мне известно, но я молчу. И если даже так... Если на то пошло, я действительно эти годы вела себя... опять не сразу подворачивается нужное слово, - небезупречно.

Не могу удержаться от насмешки.

– Небезупречно?!

Наконец сомнения ее окончательно рассеиваются. Я, безусловно, кое-что знаю о тех годах ее жизни, когда был необходим как "глоток воздуха". И, поняв это, она начинает плакать...

– Я говорю правду. Клянусь. Я ждала тебя... А то, как я жила... У меня не было выхода... Иначе бы его выгнали... Он нигде не уживался, ни с кем... Мы мотались с места на место.

– Их что - было несколько, этих начальников?

– Прошу тебя, не надо... Не напоминай обо всей этой мерзости. Но я люблю тебя. Что бы ни было, я все равно любила только тебя.

– Не надо плакать...

– Я была вынуждена... Ты не знаешь, что такое семья... Надо жить как-то, выкручиваться... Плохо - хорошо, он отец моих детей... Он же беспомощный совершенно... Вот ты считаешь, что я пришла сюда и говорю все это, чтобы убедить тебя помочь ему. Это так, отрицать бессмысленно... Но и то, что я любила тебя все время - это тоже правда. Иначе получается, что в моей жизни вообще ничего не было! Так же не может быть! Конечно, я вру. Не вспоминала я тебя каждую ночь... И целые месяцы, бывало, не вспоминала... И вообще ни о чем таком не вспоминала и не думала, столько всего наваливалось - дети, болезни, переезды, деньги, экзамены, - не до сердечных проблем было. Но иногда неожиданно и не к месту совсем вдруг ведь возникала боль?! Плакала же я среди ночи? Или в гостях? Это же было? Значит, я все же любила тебя?

Всхлипывая, шмыгая носом, вытирая окрашенные тушью слезы, она ждет от меня ответа; именно я должен уверить ее в том, что она продолжала меня любить, несмотря ни на что.

– Или нет? Неужели ничего не было? И только казалось... Не знаю... Может быть... Я совсем запуталась... Но в одном ты несомненно прав: пришла я сюда и говорю все это для того, чтобы уговорить тебя... Это вне всякого сомнения... Отчаяние и стыд бросают ее в другую крайность.
– Была любовь или нет и есть ли она вообще, я не знаю, ручаться не могу, не имею права. Но то, что от тебя зависит, будут ли мои дети иметь на сто рублей в месяц больше, - это несомненный факт.