– Утро доброе! – произнес Амос, входя в общую комнату.

Он сел с семьей за стол. Она некоторое время дремала и не услышала его приветствия.

– Доброе утро, – она вышла, услышав аромат жареного бекона и свежего картофеля, несущийся ей навстречу.

– Доброе утро, – поприветствовали ее Дональд и Гарланд.

– Я заходила к тебе несколько минут назад, – сказала Орлетта, выкладывая бисквиты и яйца. – Но ты и Гусей выглядели так мирно, что у меня не хватило духу разбудить вас. Как насчет яиц? Будешь? – она подошла к плите.

– Да, пожалуйста, – сказала Рэчел, снимая чашку с полки.

Налив немного кофе, она села.

– Знаешь, – сказал Амос, – на той кровати в комнате Гуса родился он и остальные мальчики. Летти говорит, что ему лучше. Это так?

– Да, мистер Колфакс. Я очень рада улучшению.

– Зови меня Амос. Большинство людей так поступают.

– Спасибо. Мне это нравится. Лихорадка у твоего сына прошла, и рана будет постепенно затягиваться. Если ногу не сдвигать, он будет здоров через семь-восемь недель.

– Скрипку! – глаза Амоса заблестели от радости. – Ты сказала волшебное слово. – Он вскочил на ноги. – Пошли, мальчики, нам есть что праздновать сегодня.

Стоя у плиты, Орлетта увидела через плечо, как Гарланд хлопал других по плечам, и улыбнулась. Он сгреб гармошку и поднес ее к губам. Оттуда вылетела легкая мелодия песенки «Сажал Джимми зерно». Широкая улыбка осветила лицо Дональда. Он настроил цимбалы, потом вернулся и отодвинул тарелки с завтраком, чтобы освободить место для инструмента. Он слегка ударил по инструменту, а потом его пальцы побежали и ноги застучали в такт живой мелодии.

Амос взял скрипку и смычок. Подхватив мелодию, он кивнул сыновьям.

– Вот твой завтрак, – прокричала Орлетта сквозь музыку, выставляя на стол тарелку с беконом, яйцами и бисквитами.

Дональд запел удивительно чистым баритоном, а хрипловатое контральто Орлетты подтянуло мелодию.

Было тяжело слушать, есть и смеяться одновременно, но отбросив свои хорошие манеры, она попробовала. Спустя некоторое время Гарланд повел маленький оркестр в спальню, где лежал Гус. Отложив в сторону цимбалы, Дональд взял гитару и последовал за ним.

Орлетта сидела напротив Рэчел.

– Разве они не милые? – приблизившись, она понизила голос: – Ты знаешь, я никогда не собиралась оставаться здесь, в глуши, со старым мужиком и стадом диких мальчишек, но они так весело живут. Я чувствую, что влюбилась в этого лысого старика.

Рэчел посмотрела через плечо Орлетты на открытую дверь. Она видела, как Амос подпрыгивал и приседал под музыку. Он закрыл от нее других, но она могла представить себе улыбку Гуса и слышала, как его тенор сливался с очень нежной мелодией Дональда.

– Да, Орлетта. Бог наверняка смилостивился над тобой.

– Конечно. И я не знаю, почему, – счастливая улыбка сползла с ее лица. – Я знаю, я этого не заслужила.

Рэчел приблизилась и сжала ее руки.

– Ты гораздо лучше, чем думаешь о себе. Я всегда буду благодарна тебе за то, что ты не подпускала ко мне моряков. Будь счастлива, Орлетта. Об этом говорят глаза Амоса. Он тоже любит тебя, – она встала и подошла к цимбалам. – Как ты думаешь, Дональд не будет возражать, если я поиграю?

– Нет, конечно. А ты умеешь?

– Не по-настоящему. Мой учитель музыки считал, что порядочной молодой леди подходят только три инструмента: клавесин, фортепиано и арфа. Но у одной моей одноклассницы были дома цимбалы. – Рэчел улыбнулась, вспоминая. – И когда мы были чем-то недовольны, украдкой носили их в сарай и играли. Вот теперь ты знаешь мой грешный секрет.

Рэчел чувствовала себя необычайно возбужденной, когда опускала руки на этот запретный инструмент. Дурачась, вошел Амос со своими ребятами и прокричал Рэчел сквозь музыку:

– Ты умеешь играть?

– Я знаю только несколько основных аккордов.

– Думаешь, у одной тебя получится?

– Что-нибудь вроде «Джимми сажает зерно».

– Как насчет «Моя милая»? Сможешь?

Повернувшись к цимбалам, Рэчел встретила взгляд Орлетты. Она моргнула, как будто у них и впрямь был грешный секрет.

Как и прежде, нежный, зажигательный звук согревал Рэчел, и когда они заиграли и запели сентиментальные песенки, воспоминания о маме и папе охватили ее. Она видела их и их друзей, окруживших пианино, певших под ее аккомпанемент. Как много приятных вечеров провела она с милыми сердцу людьми – и Гордоном, настойчивым Гордоном.