Неподалеку чернеют горбатые дзоты, тускло блестит колючка на кольях.

Вторые сутки лежат перед пулеметными гнездами разведчики Смолин, Номоконов и Швед. Позади, спрятав за чахлый кустарник головы, таятся Роман Пайчадзе и Анисим Бядуля. Вымокли все до нитки, проголодались, выругались в душе всеми словами, какие известны.

Швед несколько раз подползал к старшине. Мелко стучал зубами и шептал быстро и раздраженно:

— Старшина! Давай греться.

— Нет, сержант.

Прищуренные, красные от напряжения глаза Смолина сведены в одну точку. Это — вражеский дзот, выбранный для нападения. Смолин не уйдет из трясины. Он будет лежать здесь еще сутки или еще десять. Приказ есть приказ, леший возьми и Гитлера и болото!

Первый гвардейский корпус готовится к атаке. Штабу нужно знать, что здесь у врага? Есть ли тяжелые пушки у бригады «Мертвая голова».

Приказано идти в разведку боем.

Тяжела такая разведка и опасна!

Надо безоплошно добраться до противника, свалиться на него, как беркут на волка, и заставить огрызаться. Тогда и засечь по звуку, по вспышкам орудия и пулеметы.

Дзот, выбранный старшиной для нападения, — на левом фланге бригады. Меж дзотом и блиндажами соседней дивизии — болото. Разведчикам выгодно это: сбоку не ударят.

Двадцать шесть часов лежит перед окопами разведка — днем отползает в кусты, ночью снова тянется сюда.

— Чего ты ждешь? — шипит Швед, лежа возле Смолина.

— Экой ты торопыга, — хмурится старшина. — Потерпи.

Арон и сам понимает: гитлеровцы на автоматные очередишки разведчиков не ответят пушками и пулеметами. Не клюнут на такую приманку мертвоголовые. Смолин прав: выжечь надо их из дзота и забраться туда самим. Тогда разговор иной: враги решат, что русские пробились на левом фланге.

Старшина заметил: в полночь гарнизон дзота уходит в тыл, — может, на отдых, может, на кормежку. У пулеметов, небось, остается лишь один дежурный. Прошлой ночью так было. Если и нынче так, разведчики погладят врага против шерсти.

Луну затягивают облака. Начинает уныло бубнить дождик.

Спать хочется! Смолин пытается совладать с дремотой и… закрывает глаза. Просыпается он от шепота Шведа:

— Саша, уже полночь, а они все еще в дзоте. Начнем, что ли?

— Иди, Арон, к черту! — беззлобно ругается Смолин. Швед молча отползает на свое место.

Днем в болотине нечеловечески трудно. Утопаешь по плечи в грязной воде, не высунешь головы из кустов. Не пошевелись, не пророни ни слова. Пустая оплошка и — все под нож: и дело, и жизни. Один звук, луч, упавший на автомат, нож, загремевший о ложе, кашель — и тебя засекут огнем.

А комары! Ужасная это гнусность на войне — комары! Грызут тебя сквозь ватные куртки, свистят над головой. И покурить нельзя, чтоб отпугнуть их дымом. Тьфу, подлость!

И все же умудрились разведчики даже поспать немного. Странный и страшный это сон! Закроешь глаза и на пять, а может, на десять минут, положив пальцы на спусковые крючки, проваливаешься с головой в клейкую ямину. Но даже и во сне уши работают. Тявкают пушки, завывают минометы — спят люди. Но стоит прозвучать одному чужому, внезапному слову, — и открыты у разведчиков глаза.

Только известно: не было еще такого дня, который не сменился бы ночью. Спустилась она и на Старорусские болота, затянув сперва легкой дымкой, а потом черным пологом унылую равнину.

Снова почти вплотную подползли разведчики к передовой.

Даже Бядуля не выдержал, тихонько потрогал старшину за плечо:

— Сколько ж можно, взводный? Пытай счастье.

— Ждать надо, Анисим!

— Надо, — грустно согласился Бядуля.

Появился молоденький желтый месяц на небе, чем-то удивительно напоминающий цыпленка: не то цветом, не то глупым и милым младенчеством своим.

Для солдата луна — это тоже военная обстановка. Иногда позарез нужна она в бою, в другой раз ждешь не дождешься какой-нибудь мелкой тучки, чтоб закрыла она медную бесстрастную рожу этого соглядатая.

Светлые стрелки на часах Смолина показали без четверти час, когда возле дзота зачавкала грязь под коваными подошвами.

Старшина прислушался, поднял голову и посмотрел вперед долгим, пристальным взглядом.

У огневой точки, намеченной для налета, прошелестели голоса, прозвучала команда, затих шорох удаляющихся шагов.

И сразу Смолин почуял: прибавило силы, собранности. Так бывает почти у каждого фронтовика в короткое предгрозье боя.

— Начали!

Номоконов, стукаясь подбородком об автомат, пополз за Смолиным. Швед кинулся кружным путем — отрезать выход оставшемуся в дзоте дежурному. Пайчадзе и Бядуля остались на месте: прикрыть товарищей огнем, если что случится.

Дзот был совсем под рукой, когда эвенк Номоконов увидел часового.

Он стоял, привалившись к блиндажу, и, черный на черном, сливался с ночью.