— Посмотрим, кто из нас будет жалеть сильней, — тихо замечаю я и сажусь в машину.

Тина забирается в салон следом за мной, смотрит на меня мгновение, а затем извиняется:

— Прости, не смогла сдержаться.

— То, где я бью его между ног, придётся вырезать, — глухо замечаю я.

— Вырежем, не проблема. Но ты уверена, что хочешь этого? Твой отец… мама… У тебя больше не выйдет скрывать от них то, что с тобой случилось.

— Я всё решила, Тина. Поехали.

Меня трясёт от страха, я заранее жалею папу, которого эта новость раздавит, но не могу поступить иначе. Ульман должен получить по заслугам. Такому больному уроду, как он, не место на свободе.

Подруга кивает, заводит двигатель и отправляет машину вперёд.

Через несколько минут мы останавливаемся у здания полиции. Я не даю себе времени на сомнения и сразу же выхожу из машины.

Дежурный полицейский за стойкой встречает меня вежливой улыбкой, но от женщины меня отвлекает пришедшее на телефон сообщение от Гилла:

«Сабрина, я придурок, прости меня. Этого урода не оказалось дома. Я вернулся за тобой, но… Ты в порядке? Где ты сейчас? Почему не берёшь трубку?»

Я блокирую телефон, смотрю на женщину-полицейского и выдыхаю:

— Я хочу написать заявление об изнасиловании.

Детектив, которая взялась за моё дело, отпускает меня примерно через час. Родителей полиции пришлось предупредить сразу, потому что на момент изнасилования мне было семнадцать лет, и теперь они (да-да, Виола тоже находится здесь) взволнованно расхаживают туда-сюда по коридору.

— Могу я переговорить с тем из вас, под чьей опекой Сабрина находилась в свои семнадцать лет? — спрашивает женщина-детектив, привлекая внимание родителей.

На папу больно смотреть, кажется, он уже обвинил во всём себя. У меня начинает печь глаза и неприятно свербеть в носу. Папа кивает детективу, украдкой целует меня в волосы и скрывается вместе с женщиной за дверью.

Мы с Виолой остаёмся наедине. В её глазах застыли слёзы. Она осторожно разводит в стороны руки, словно боится, что меня может спугнуть любое резко движение с её стороны, и я тут же бросаюсь в её объятья.

Через пару секунд мы обе тихо плачем.

— Девочка моя, мне так жаль, — причитает она, с силой прижимая меня к себе. — Это всё я… Я виновата… Я не должна была тебя оставлять… Не имела права, появляться в твоей жизни, как праздник, и снова исчезать. Это моя прямая обязанность — оберегать тебя. А я не уберегла… Как же ты справилась?.. Боже, ты была совсем одна… Тебе было не с кем поделиться своей бедой… Какая же я дура… Прости меня, моя маленькая… Ты имеешь полное право меня ненавидеть…

— Перестань, мам, — шмыгаю я носом. — В этой ситуации виновен только одни человек — Энтони Ульман. И он получит по заслугам. Я тебя не ненавижу. Никогда не ненавидела.

— А должна! Я столько раз тебя подводила… Заставляла краснеть за себя…

— В этом твоя изюминка, Виола Брукс, — усмехаюсь я сквозь слёзы. — И я люблю тебя именно такой: чокнутой и непредсказуемой.

— Любишь? Правда?

— Правда. Прости за то, что наговорила тебе сегодня. На самом деле, я так не думаю.

Мама отстраняется, заключает моё лицо в ладони и тихо выдыхает:

— А может, я и верно поступила, оставив твоё воспитание отцу. Вон какой ты сильной и разумной выросла. Ты невероятно сильная, моя милая. И смелая. Я так тобой горжусь.

— И я горжусь тем, что ты моя мама.

— О, Сабрина! — вновь притягивает она меня к себе и зацеловывает.

За спиной скрипит дверь, я отстраняюсь от мамы и тут же попадаю в медвежьи объятья папы. Он прижимается губами к моей макушке и шепчет:

— Птичка, в полиции нам помогут — они накажут ублюдка. Но, если честно, я бы с большим удовольствием свернул ему шею своими руками.

— Слава Богу, что наша дочь разумнее тебя! — воодушевлённо замечает Виола. — Никакого рукоприкладства, герой. Для наказаний существует закон.

— Поехали домой, пап? — смотрю я на него снизу. — Приготовим наши любимые горячие бутерброды.

— Всё, что хочешь, птичка.

Я обнимаю его за талию и смотрю на Виолу:

— Ты с нами, мам?

— Только если вы не будете обжаривать на масле мою порцию. Я против лишнего холестерина!

— Она не меняется, верно? — тихо замечает папа.

— Наша знакомая и привычная Виола Брукс, — так же тихо смеюсь я.

Машину Тайлера я вижу ещё на подъезде к дому, сам он сидит на ступенях крыльца. Он поднимается на ноги, когда мы выходим из джипа папы, и направляется нам на встречу.

Я смотрю на родителей:

— Я скоро вас догоню, ладно?

Папа, не хотя, кивает, и мама подхватывает его под локоть, чтобы скорее утянуть в дом.

Тай тут же меня обнимает и горячо выдыхает в волосы: