Шрифт:
Все это она делала машинально, словно во сне, а молитва не прекращалась в ее голове: «Боже… сделай так, чтобы это был сон… сон… Боже, сделай так… сделай так…»
Марьяна ухватилась за спинку кровати и подтащила ее к двери, перегораживая вход. Потом бросилась к своей сумочке, что валялась на полу. Трясущимися руками вынула телефон, но он не работал.
Батарея села.
Села чертова батарея! Этого не могло быть, ведь Марьяна заряжала телефон до отказа, прежде чем пойти к Платову. Она была во всеоружии.
– Включайся… давай… – Марьяна в панике тыкала в телефон. – Давай, давай.
Краем глаза она уловила движение за окном, замерла, вгляделась.
Снаружи маячил человеческий силуэт, освещенный лунным светом. Там, в воздухе, игнорируя законы физики, стояла девочка, невысокая, одетая во что-то объемное, вроде бесформенного грубого плаща.
Тут же вспомнились слова Платова: «Лет тринадцать-четырнадцать, светлые волосы, худая, низкого роста. Одета в синий дождевик и резиновые сапоги болотного цвета».
Раздался стук, звучный и требовательный, стекло задребезжало. Девочка просилась внутрь дома, не унималась, барабанила, царапала поверхность стекла. Стук нарастал, становясь громче и настойчивее.
Неизвестная открыла рот, слишком огромный, нечеловечий, и беззвучно закричала. От ее дыхания стекло запотело почти полностью.
Марьяна бросила телефон и попятилась к кровати, не сводя глаз с силуэта. Стук прекратился. Девочка опустила руку и уставилась на Марьяну желтоватыми блестящими глазами.
В наступившей тишине отчетливо послышалось шуршание динамиков. На светящемся экране компьютера поверх красных цифр 23:28 всплыло диалоговое окно:
ВОСПРОИЗВЕСТИ ДАЛЕЕ?
Воспроизвести / Отмена
Сама собой нажалась кнопка «Воспроизвести», и в полноэкранном режиме развернулся показ американского фильма, старого, черно-белого. Марьяна вспомнила, что смотрела это кино совсем недавно и долго не могла уснуть после просмотра.
Фильм включился не с начала, а где-то с середины, с момента беседы. В гостиной разговаривали двое: мужчина и женщина, их общение отдавало неловкостью. Женщина ела сэндвич, а мужчина сидел напротив и любовался ею.
– Мы все в своих ловушках. Застряли, – сказал он, и пока он это произносил, женщина менялась в лице, ее глаза наполнялись тоской. – И никто из нас не может выбраться. Мы карабкаемся, цепляемся… но только за воздух, только друг за друга. И в результате стоим на месте.
– Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки, – ответила женщина.
Экран монитора потемнел, на нем вспыхнули красные цифры 23:30. Динамики выдали щелчок, скрежет и вновь воспроизвели слова женщины:
«Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки».
И снова:
«Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки».
И еще, вперемешку с помехами:
«Иногда… хш-ш-ш-ш… попадаем в с-с-с-с… ловушки… Мари-и-и-и-и-и-и».
К окну снаружи прильнул силуэт девочки, ударил кулаком в стекло, и оно треснуло.
Марьяна с криком принялась оттаскивать кровать, чтобы выбежать из комнаты, но мебель будто приросла к полу, не поддавалась. А девочка тем временем уже разбила окно и на четвереньках, как животное, перелезала через стол, свалив компьютерный монитор на пол. Под ее ладонями и громоздкими резиновыми сапогами хрустели стекла.
Запах гнили и тины ударил в нос.
Со всей силы навалившись на спинку кровати, Марьяна наконец сдвинула ее. И тут в левое бедро ей вонзились ногти – девочка потянула ее к себе.
– Ста-а-а-ас! – заорала Марьяна. – Ста-а-ас, помоги-и-и!
Девочка, невероятно сильная, отшвырнула ее к стене, и, пока Марьяна приходила в себя, присела рядом на корточки и принялась выцарапывать ногтями что-то на паркетных досках.
Скрип ее ногтей причинял Марьяне боль, будто царапали не паркет, а ее кожу. Потом девочка поднялась во весь рост, схватила стонущую Марьяну за волосы и ткнула в пол, как тычут щенка в свои же экскременты.
«Ищи виновного» – вот что было нацарапано на паркете.
Марьяна подняла взгляд на распухшее сизо-сиреневое лицо Полины.
– Это все ты… устроила? – прошептала она.
Полина улыбнулась, меж ее губ мелькнула беззубая мертвая чернота.
Марьяна не сразу заметила, что позади девочки стоит еще одна, намного младше, в разодранном розовом платье. Тоже мертвая.
С ее лица наполовину слезла гнилая кожа. Когда-то, еще при жизни, несчастная была блондинкой, это точно, но сейчас ее грязные патлы свисали на одно плечо, а шея была перевязана голубым бантом. Он был как новый, будто его сорвали с головы другого, еще живого ребенка совсем недавно…