— Ох… Как же это я… — подорвался Петр, схватил чайник и умчался на кухню.

Вернувшись, он заварил чай, нарезал хлеба, принесенного Мишкой, и уселся напротив, жадно вгрызаясь в горбушку.

— Устал я, Мих… Покуда довез их, думал, с ума сойду… — пожаловался он. — А сегодня вот одних оставил, так чуть сам не помер. Пришел домой, а они лежат на полу, за животы держатся да блюют дальше, чем видят. Сами грязные все, моськи перепачканные… Сперва-то и не понял, почему они в земле-то, а опосля гляжу — а на полу картошка сырая валяется, надкусанная, в крови вся, — мужчина провел по лицу рукой и, подперев ею лоб, устало продолжил: — Я ж им супа оставил, киселя по стаканам разлил. Объяснил, что им только по чуть-чуть есть можно, а они… Сколько они так валялись, я не знаю. Съели весь суп, кисель выпили, хлеба я вчера половину буханки взял, им по чуть дал, думаю, вечером еще дам. А они все слупили. Манку — и ту сырую сжевали… Что нашли, в общем… — вздохнул Петр. — Ну и результат…

— Наголодались они, Петь… В лагере-то всё мало-мальски съедобное в рот тащили… А где ты их нашел? Там тоже не кормили, что ли? — нахмурился Мишка.

— В монастыре нашел. Кормили… Но в основном киселем и бульоном. Хлеба не давали — боялись. Манку им жиденькую варили, на воде, аль чуть молоком забеленную, да по ложке давали. Они ж едва выжили, Мих… — Петр снова тяжко вздохнул и потер глаза пальцами. Помолчал немного, и продолжил бесцветным, хриплым голосом: — Матушка Мария сказала, им оставили их как самых тяжелых. Вот Костика оставили, Лизавету да еще восьмерых ребятишек. Шестеро померли, так и не очнувшись, двоих девчонок прихожане удочерили, а эти двое вот остались. Год они пролежали, монахини за них молились, раза три уж отпевать собирались… Покрестили они их. А они все дышали. А потом и глаза открывать начали. Только плохо им совсем было. У Костика вон с ногами беда — ходить не может, крючит их… У Лизаветы зубы все выпали, чуть коснется чего деснами — кровят. У Костика три зуба осталось, больше нету. То ли выпали, то ли выбили их, не знаю. И тоже рот вечно в крови. Руки у обоих плохо работают — все жилы им иголками порвали, не руки, а страсть Божья. И номера на руках выбиты, да большие такие, яркие… И не поперек, как у взрослых-то, а вдоль, по всей руке получились. Видать, как маленьким выбивали, а потом они росли, и номера вместе с ними. Да чего я рассказываю-то… — горестно махнул он рукой. — Ты и сам все видал.

Петр замолчал, прикрыв глаза ладонью. Мишка ждал, разглядывая заварку на дне кружки. Посидев и справившись с эмоциями, мужчина продолжил:

— Их обоих в келье держали. Сперва-то они вставать не могли, ослабли сильно. Потом Лизонька потихоньку подниматься начала. Сползет со своей кровати, на коленках к Костику приползет, к нему залезет, обнимет, и лежат вместе. А есть не могли. Чуть больше съедят, или окромя киселя да ложки манки чего — рвет их. И сильно. Видать, внутрях у них все попортилось. Не знаю… Вот чуть оклемаются с дороги, к докторам поведу, вдруг помочь смогут? — Петр, оглянувшись на спящих детей, встал и, пошарив рукой по верху шкафа, достал пыльную солдатскую фляжку. Плеснув в кружки воды с чайника, он поболтал содержимое и выплеснул в раскрытое окно. В освобожденные от остававшейся заварки кружки плеснул немного спирта. Протянув одну Мишке, вторую, выдохнув, опрокинул в себя. Занюхав рукавом, отодвинул от себя фляжку. — Я-то Костика искал. Все приюты, все госпитали, все архивы обошел, запросы куда только не отправлял — поначалу все без толку было. А опосля ответ мне пришел…

Петр рассказывал, а Мишка полез в его воспоминания — так ему было привычнее. И слушая ровный голос мужчины, Мишка смотрел…

Ответ на запрос по Олесе Игнатьевне Климовой пришел ему из архива, занимавшегося угнанными в концлагеря мирными жителями. Немцы, как отступать в 42 м начали, мирных жителей с оккупированных земель в лагеря погнали. А Олеся и дети темненькими были, да смуглыми. Хорошо хоть, сразу не расстреляли, видимо, дочери-близняшки спасли. Им прямая дорога в Освенцим была, где евреев уничтожали. Детей у Олеси отобрали, саму направили в Освенцим-Биркенау, где евреи содержались. В 43 м году ее вместе с другими узниками концлагеря отравили газом при испытании газовых камер, отстроенных в новом отделении лагеря, и сожгли в крематории.

Петр, почувствовав, что нашел ниточку, которая приведет его к сыну, взяв официальный ответ, отправился к руководству завода. Объяснив директору, что не вернется, покуда не разыщет детей, живых или мертвых, даже если на это уйдет не один год, он просил дать ему бессрочный отпуск и не лишать комнаты в общежитии — ему куда-то нужно будет привезти сыновей и дочерей, не на улице же ему с детьми оставаться.

На год директор не согласился, но, учитывая, что у Петра было неиспользованных отпусков аж за три года, да и отгулов за переработку накопилось немало, директор дал ему полгода на розыски, с условием, что как только вернется — на следующий же день выйдет на работу. Оплачивать отпуска ему станут месяц через три, остальное за свой счет. Но Петру хватило и трех месяцев, чтобы разыскать мальчика.

Получив разрешение на выезд для поисков детей, мужчина отправился в Польшу. Добравшись до Кракова, он добился от командирского состава дивизий, располагавшихся в районе Освенцима, разрешения на получение информации о детях в архивах, в том числе и находившихся непосредственно в самом лагере. Чтобы выбить это разрешение, Петру пришлось пару недель обивать пороги кучи кабинетов, всюду размахивая ответом на запрос и суя каждому командиру под нос свой протез и ордена, но своего он добился.

Получив разрешение, он помчался в Освенцим. В лагерь его не пустили, но где оборудовали архив, объяснили. Пришлось Петру возвращаться в город, где в тесной, заваленной бумагами и различными ящиками с навешенными на них амбарными замками огромной комнате, разделенной стеллажами на несколько отсеков, сидели женщины всех возрастов и кропотливо разбирались в бумажках. В архиве запрос на четверых детей оформили, но приходить за ответом велели через три месяца. Ни просьбы, ни уговоры, ни ордена не помогли — ответ остался прежним.

Хорошо подумав, Петр устроился в парке неподалеку от архива и стал ждать окончания рабочего дня. Подкараулив девушку, запомнившуюся ему, он, как мог расшаркиваясь, попытался убедить ее в своих самых благородных намерениях. Кристина, испуганно косясь на мрачного, понурившегося великана с отчаянием во взгляде, согласилась переговорить с ним, но исключительно в людном месте. Петр, не споря, согласился на ближайшую кофейню. Разговор с Кристиной был трудным, но в итоге девушка за определенную сумму согласилась поискать записи о детях вне очереди.

Через бесконечную неделю, за которую Петр объездил пять приютов, организованных Польским Красным крестом и пересмотрел не одну сотню мальчиков в возрасте от пяти до десяти лет, в той же кофейне он получил от Кристины Каминской выписку из архива о Даше Климовой и Маше Климовой, 1937 года рождения, поступивших в лагерь Освенцим-Биркенау в декабре 1942 года. В январе 1943 года девочки по приказу штурмбанфюрера СС Йозефа Менгеле были переведены в Освенцим I, блок № 10. Далее никакой информации о сестрах обнаружено не было.