Но другая часть, та, что дрогнула от прозвища «little purple», вцепилась в меня когтями, требуя освобождения.

— Ты можешь убрать «little» перед «purple»?

— Ты маленькая. — Его пальцы сгибаются на моей коже, и воздух дрожит от его напористости.

— Мне скоро исполнится восемнадцать, ты же знаешь.

— Дело не в твоем возрасте.

— Тогда... в чем же дело?

Его глаза меняются, становятся горячими, когда он проводит ими по моему лицу и вздымающейся груди.

— Ты такая маленькая и хрупкая, поэтому мне всегда хочется укусить, оставить синяки, пометить и выбить дерьмо из твоей маленькой киски, пока ты плачешь, потому что больше не можешь этого вынести.

Сейчас я должна была бы испытывать много чего, в том числе ужас, страх, жуть, но стоять здесь такой бесстыдно горячей и неловко мокрой — это точно не одно из них.

Черт бы побрал его и его удивительно грязный рот. Как будто я узнаю совсем другого Крейтона.

— Я спрашиваю тебя в последний раз. Во что ты играешь, Анника?

— Никаких игр, — пробормотала я. — Я просто подумала о твоих предупреждениях и решила отнестись к ним серьезно. Я больше не буду тебя беспокоить. Клянусь могилой Чайковского, перекрещусь и надеюсь умереть.

Выражение его лица остается прежним, если не считать легкого тика в челюсти.

— Слишком поздно.

— Что?

— Я не отпущу тебя.

Мое сердцебиение резко ускоряется, и все мое тело, кажется, обмякает в его руках.

— Но...

— Заткнись.

— Разве ты не должен хотеть, чтобы я ушла? Это то, за что ты говорил мне с тех пор, как мы встретились.

— Заткнись, Анника.

Мои губы сжались, и я напрягла бедра. Эта его контролирующая сторона влияет на меня так, что я отказываюсь признавать, и устремляется туда, куда я отказываюсь называть.

Он отпускает мои руки и отступает назад. Мой желудок опускается, когда я думаю о том, что, возможно, он все обдумал и решил, что оно того не стоит.

Но Крейтон не уходит.

Вместо этого он засовывает руку в карман, и я понимаю, что он делает это, когда кажется, что он останавливает себя от чего-то.

Как буря, которая резко заканчивается.

— Садись на стол.

Мой взгляд переходит на единственный стол в помещении — мой маленький письменный стол, придвинутый к стене, на котором лежит стопка бумаг.

— П-почему?

— Хватит задавать вопросы. Когда я говорю сесть на стол, ты садишься на этот гребаный стол.

Я вздрагиваю, ненавидя и любя сжатие между ног. Невозможно контролировать свое тело, когда он рядом, а не когда он конфискует и сжигает этот контроль, как будто это его право по рождению.

После тщетной попытки успокоить себя, я забираюсь на стол. Как только я сажусь, он говорит.

— Раздвинь ноги как можно шире. Ноги и ладони на столе.

Мои щеки пылают, и я чувствую пульсацию в шее. Часть меня хочет сопротивляться, но под его пристальным взглядом я не могу этого сделать, поэтому я поднимаю ноги и принимаю ту позу, о которой он просил.

Платье задирается до середины, обнажая мои голые бедра и кружево трусиков.

Трусики, которые Крейтон видит сразу же, как только становится передо мной. Он остается на месте, неподвижный, как статуя, а я дрожу и чувствую себя совершенно не в своей тарелке.

Я начинаю сдвигать ноги, но одного его строгого взгляда достаточно, чтобы я отказалась от этой идеи.

Черт побери.

Почему он сейчас выглядит как совершенно другой человек и почему я так остро на это реагирую?

— Это один. — Он отодвигает стул от моего стола и бросает на него свой вес, садясь на уровне глаз с моей киской. — Еще раз ослушаешься меня, и будет десять.

Так близко, я тону в его пьянящем аромате, пока его темные глаза пожирают то, что у меня между ног.

— Ты сказала, что серьезно относишься к моим предупреждениям, нет?

Я киваю, пытаясь и не пытаясь сосредоточиться на том, под каким углом он меня рассматривает. Это так интимно, такая близость, что мои легкие жаждут воздуха.

Его рука проникает мне между ног, и я задыхаюсь, когда он обхватывает меня за трусики, пальцами впиваясь в чувствительную плоть.

— Так почему ты такая мокрая, little purple?

Мои ладони становятся потными, и я поджимаю губы.

— Где теперь этот умный ротик? — он стягивает мои трусики так, что шов трется о мои складочки. — Или это только для того, чтобы говорить неправду?

Трение натянутой ткани о мои перевозбужденные складочки одновременно приятно и болезненно. Я начинаю думать, что, возможно, эти два ощущения идут рука об руку с Крейтоном.